Он продолжает разминать суставы, ловко расслабляя каждый по очереди. Делает вид, будто не замечает, как учащается мое дыхание, но скрыть тихий стон, который срывается с губ, когда он надавливает кончиком пальца у основания большого пальца, уже невозможно.

— Я… эм…

Оскар лишь тихо смеется, поднимает мою руку к губам и целует в середину ладони.

Я сгибаю пальцы, царапая ими щетину на его подбородке.

Оскар воспринимает это как приглашение продолжить и начинает осыпать легкими поцелуями мою руку — от запястья вверх, до внутренней стороны локтя.

Господи.

Я понятия не имела, что поцелуи в руку могут ощущаться вот так.

Его губы поднимаются выше, выше, выше, и я уже ничего не могу сделать, кроме как отдаться этим ощущениям. Склоняю голову набок, когда он приближается к шее, открывая ему больше пространства.

Когда Оскар слегка прикусывает кожу у моей челюсти, из меня вырывается жалобный звук.

Руки сами находят его бицепсы. О вязании я уже давно забыла.

Оскар отвечает на мой порыв, обхватывая меня рукой за спину и притягивая так близко, что наши тела прижимаются друг к другу.

Я резко втягиваю воздух, когда между нами не остается ни сантиметра.

Он немного отстраняется, всматриваясь в мое лицо, и убирает выбившуюся прядь волос.

Будто чего-то ждет.

Чтобы первый шаг сделала я.

Чтобы показала ему, что тоже этого хочу.

А я хочу.

Так сильно, что почти не могу думать.

Я подаюсь вперед, сначала нерешительно, и прижимаюсь губами к его губам.

Поцелуй начинается медленно. Оскар позволяет мне самой найти ритм, изучить очертания его рта. Когда мой язык касается его губ, он сразу приоткрывает их, впуская меня.

Мы целуемся так долго, медленно и тягуче, пока мои движения не начинают сбиваться и я не теряю ритм.

Оскара это ничуть не останавливает.

Он берет все на себя, направляет меня, пока наши языки переплетаются.

Это похоже на музыку — то, как мы двигаемся вместе.

Я никогда не знала, что с другим человеком может быть так. Мне всегда было слишком страшно даже пытаться.

Но рядом с Оскаром я не чувствую такого страха.

Мои пальцы пробираются в его волосы, и он стонет, когда я слегка тяну за пряди.

От этого звука у меня переворачивается все внутри, и я повторяю движение, вырывая из него еще один сдавленный стон.

Он целует меня сильнее, будто пытается отыграться, и я бы рассмеялась, если бы рот не был занят кое-чем другим.

Его руки скользят по моему телу вверх и вниз, пока не добираются до бедер.

Оскар отстраняется.

— Нормально, что я тебя так трогаю? — спрашивает он, легко касаясь носом моего.

Я киваю так резко, что едва не бьюсь с ним лбами.

Оскар громко смеется, но все, что он собирался сказать, теряется в поцелуе, которым я тут же накрываю его губы.

Его ладони раз, другой проходят по моим ребрам, а потом пальцы пробираются под футболку и касаются голой кожи.

По всему телу мгновенно разбегаются мурашки.

— Так можно? — снова спрашивает он.

Оскар меняет положение, берет меня за бедра и тянет ниже по кровати.

Я киваю.

Он следует за мной, нависая сверху.

Я поворачиваю голову и провожу пальцем по сильному предплечью, упирающемуся в матрас рядом с моей головой и словно заключающему меня в его объятия.

Он наклоняется и оставляет едва ощутимые поцелуи вдоль моей челюсти. Я поворачиваю лицо за ним, пока он снова не находит мои губы.

Поцелуй дурманящий, глубокий. Каждое движение будто крадет у меня дыхание.

Его ладонь пробирается под футболку и ложится мне на живот.

И это ощущается не как требование.

Скорее как поддержка.

Как что-то, что помогает удержаться здесь.

Я провожу руками по его широким плечам и снова тяну за волосы — так, как ему, кажется, особенно нравится.

Получаю в ответ именно то низкое рычание, которого хотела, и тяну чуть сильнее, мягко царапая ногтями у основания затылка.

Оскар с хриплым выдохом отрывается от моих губ и приникает к шее, целуя и облизывая чувствительную кожу.

Его руки тоже меняют положение: одна находит мою талию, другая скользит под плечи, заключая меня в крепкие, почти собственнические объятия.

В животе будто взрывается целая стая бабочек, когда я смотрю на него — на этого мужчину, который выглядит так, словно твердо намерен получить желаемое.

Я стискиваю ткань его футболки на спине, пытаясь за что-нибудь удержаться, потому что от всех этих ощущений кружится голова.

Он не останавливается, шепчет похвалу мне в плечо, в шею, в ложбинку под ухом.

Из-за его щетины я почти физически чувствую каждое слово, когда он говорит, какая я красивая.

Как сильно он этого хочет.

Как много думал обо мне, пока был в отъезде.

На секунду мы отстраняемся друг от друга, и я пытаюсь собрать мысли, но по краям сознания уже начинает подкрадываться тревога.

Это слишком много.

Или нет?