Какое-то мгновение мозг вообще не успевает понять, что происходит. Я просто стою и смотрю, как расстояние между нами растягивается, а наши сцепленные руки остаются единственной связью.

И только когда он почти натягивает мою руку, ноги наконец начинают слушаться, и я иду следом. На ходу машу Бекке через плечо в знак благодарности, и мы выходим из закусочной, держась за руки.

Хорошо, что он ведет меня через дорогу, потому что сама я, кажется, просто шагнула бы под машину.

В голове по кругу одно и то же:

Оскар.

Руки.

Мы держимся за руки.

Руки, руки, руки.

Я не могу отвести глаз от места, где соприкасаются наши ладони.

Как он может относиться к этому так спокойно?

Как вообще люди могут?

Кожа покалывает, будто замерзшие руки поднесли к огню, и я никогда не хочу, чтобы это тепло заканчивалось.

Когда мы подходим к магазину и мне приходится выскользнуть из его ладони, чтобы достать ключи, я едва не стону от разочарования.

Через секунду мы оказываемся внутри, и внезапно я понятия не имею, что теперь делать.

Я поворачиваюсь к нему, и он выглядит почти таким же растерянным, как я. Мы стоим посреди магазина, там, где раньше был тот самый стол.

Мой взгляд скользит по его лицу. По аккуратно подстриженной бороде, обрамляющей полные губы и едва скрывающей четкую линию челюсти. Кончик носа у него совсем чуть-чуть вздернут, почти незаметно. Наверняка в детстве его называли курносым, а теперь эта черта кажется совершенно естественной.

Когда я наконец добираюсь взглядом до его глаз, понимаю, что слишком долго смотрела на его губы.

Потому что теперь он смотрит на мои.

И с каждым вдохом его лицо становится чуть ближе.

Он хочет меня поцеловать.

Он сейчас меня поцелует.

О господи.

Какая-то часть меня хочет вцепиться в его рубашку и прижаться губами к его губам так, чтобы перестать понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Но есть и другая часть — тихая, перепуганная, — которая боится, что все происходит слишком быстро. Что я подпускаю человека слишком близко и слишком скоро, давая ему возможность причинить мне боль.

Пальцы немеют, а все тело будто начинает кружиться.

Все нормально, перестань вести себя странно. Люди так делают. Ходят на свидания, а потом целуются.

Что с тобой не так? Просто возьми себя в руки.

Лицо Оскара передо мной на мгновение расплывается, превращаясь в другое.

Я моргаю, пытаясь прогнать его образ.

Я не хочу, чтобы он был здесь. Никогда. И особенно сейчас, когда у меня, возможно, впервые появляется шанс на что-то хорошее.

Оскар наклоняется ближе, во взгляде немой вопрос.

Я быстро киваю, надеясь, что это заглушит тревогу. Все мои отточенные годами инстинкты твердят одно: просто дай ему то, чего он хочет. Тебе понравится, когда все начнется, ты просто слишком много думаешь в ожидании.

В голове вспыхивает голос Аарона:

Ты слишком много думаешь. Так все и происходит.

Его перекрывает уже мой собственный голос, но паники от этого меньше не становится:

Наверное, он считает тебя ненормальной. Ты ведешь себя неблагодарно.

Я подаюсь ближе.

Почему он до сих пор меня не целует?

Ты слишком долго тянула.

Щеки уже болят от того, как сильно я зажмурилась.

Черт, наверняка это выглядит странно.

Я резко открываю глаза, готовая уже покончить с этим, надеясь, что ему понравится и он не разозлится, если я сделаю что-то не так.

Но, увидев выражение его лица, я чувствую, как внутри что-то ломается.

Его глаза широко распахнуты и мечутся между моими. Он выглядит таким печальным, будто кто-то только что разбил ему сердце.

— Все хорошо, Фрея, — сдавленно произносит он.

— Я знаю. — Я пытаюсь сказать это бодро, но получается совсем не так.

Почему он так смотрит?

Что я сделала?

Я опускаю взгляд на туфли, надеясь, что он не заметит влагу, собирающуюся на ресницах.

Почему я всегда все порчу?

Я жду, что он разозлится. Что станет надо мной смеяться.

Но его рука снова находит мою и мягко сжимает.

Я все равно не могу заставить себя поднять голову.

— Все хорошо, — повторяет он, теперь уже совсем близко.

Щеку слегка царапает его борода, а потом мягкие губы касаются скулы.

Я чувствую его дыхание на выбившихся прядях, когда он оставляет на моей щеке самый осторожный, самый нежный поцелуй.

— У нас впереди еще полно времени, — шепчет он у моей кожи.

Я замираю, боясь пошевелиться и разрушить этот момент.

Будто мы с ним оказались внутри мыльного пузыря. Все вокруг сияет и переливается, но кажется, что одно неверное движение — и он лопнет.

Оскар отстраняется, напоследок еще раз сжимая мою руку.

— Я позвоню тебе. — Голос у него хриплый, словно слова даются с трудом. — И мы еще куда-нибудь сходим. Если захочешь.

Он уходит?

Я думала, он хотел меня поцеловать.

Я ведь разрешила.

Так почему он уходит?