Вернуться в норму. Я снова подумал об этом обрыве. О том, как найти его край.

— Конечно, — сказал я, приподнимая уголки губ. — Просто отлично.

Отец кивнул и энергично похлопал Мисси по шее. Именно это он и хотел услышать.

— Если не против подождать минутку, пока я оседлаю Ксандера, поеду с тобой. — Он широко улыбнулся. — Я сегодня тоже неплохо себя чувствую.

Ожидание, пожалуй, было моим наименее любимым занятием на свете, но, разумеется, я сказал:

— Не против.

В семьдесят пять отец был в лучшей форме, чем многие мужчины на двадцать лет моложе, хотя иногда у него обострялся артрит в коленях, и тогда ездить верхом становилось неприятно. Если сегодня был хороший день, я не собирался мешать ему провести его в седле.

Три года назад, утопая в горе после смерти мамы от рака, он провел бы день с бутылкой виски. Он протрезвел, когда Адам сказал, что не позволит ему быть рядом с внуком — моим племянником Беном — в пьяном виде. Но еще целый год после этого отец не хотел иметь ничего общего ни с ранчо, ни с лошадьми. Мама была рядом, когда он начинал тренировочную программу, и находиться там без нее было слишком больно.

Видеть, как он снова получает удовольствие от езды, было хорошо. Я мог не понимать, какого черта хочу для себя, но то, чего я хотел для других, не изменилось. Я просто хотел, чтобы все были счастливы.

Пока мы ждали, Мисси занервничала, и я сместил таз. Посадка ощущалась неправильной. Кожа словно стала тесной. Сегодня днем мне было особенно не по себе. Вчерашняя драка в баре, возможно, имела к этому отношение. Но я подозревал, что дело больше в утре. Засекай, — сказал я Ханне, а потом принялся кидать свое тело так, будто его не топтало полуторатонное животное десять месяцев назад.

И она это сделала. Эта чопорная библиотекарша меня удивила. Не только тем, что согласилась. А тем, как именно. В ту секунду, когда она нажала зеленую кнопку, она включилась полностью и была на моей стороне. Это было не я против нее. Это было я против секундомера, а она болела за меня.

Возможно, мне стоило бережнее отнестись к избитому телу, но теперь, несмотря на ломоту, я не мог заставить себя пожалеть об этом. Эти шестьдесят секунд были ближе всего к нормальности, что я чувствовал с тех восьми секунд, которые изменили все. В нашу дурацкую игру я вложился целиком, ничего не оставив.

Все или ничего.

Так я и жил.

Отдавать все было легко. А вот жить с тем, что больше нечего отдавать, оказалось куда сложнее.

Может, выкладываться в гонке с секундомером было глупо, хотя наверняка нашлись бы люди, которые сказали бы, что и езда на необъезженных лошадях — не самый умный выбор. В любом случае нога болела бы так или иначе. Что значит еще немного боли?

Победный визг Ханны стоил каждой лишней ломоты.

— Рад видеть, что ты снова улыбаешься, — сказал отец, подъезжая к нам у забора. Он с осторожной легкостью сел на Ксандера.

— О чем ты? Я все время улыбаюсь, — сказал я. И знал, что это правда. Я за этим следил.

Голубые глаза отца скользнули по моему лицу.

— Не так. Не в последнее время.

Легким нажатием каблуков в бока Ксандера он вышел вперед. Он направился на запад, тогда как я собирался повернуть на восток, чтобы ехать навстречу солнцу, а не позволять ему палить в затылок. Сегодня на мне была бейсболка, а не ковбойская шляпа, и вообще мне нравилось ловить закат. Но если бы я это сказал, отец обязательно высказался бы о моем выборе головного убора. Его не волновало, что ковбойские шляпы сейчас не так распространены, как в его молодости, и что младшее поколение предпочитают бейсболки. Он наденет Stetson даже в могилу.

— Джеймс сказала, что ты собираешься помочь библиотеке с родео, — сказал отец, пока мы медленно ехали шагом, проверяя по дороге поваленные перекладины и ослабшие проволоки. — Похоже, сегодня утром эта тема всплыла у них в швейном клубе.

— Так и есть. — Я задумался, что еще там всплыло. Мой член, скорее всего. И явно не в хорошем смысле, хотя был момент, когда она садилась в машину, и я определенно почувствовал… интерес.

Мне нужно было перестать думать о щиколотках этой женщины. Так люди и обзаводятся неловкими фетишами. Не стандартными — со втулками и веревками. А такими, за которые потом стыдно перед друзьями и семьей.

— Ты не обязан этого делать, — сказал отец. Его голова была наклонена к забору, лицо скрыто тенью шляпы. Но я знал, что на забор он не смотрит. Он следил за моей реакцией. — Никто не стал бы тебя винить, если бы ты передумал.

Как он мог так думать, проведя с Ханной Белл хотя бы пять минут, для меня было загадкой. Она бы совершенно точно винила меня, если бы я сдал назад. Ее неодобрительный взгляд — страшная штука, и я совсем не горел желанием снова оказаться под его прицелом. Как она смотрела на меня вчера в баре, когда я вытирал кровь с губы, будто вместе с ней стирал и ее последнюю надежду.

И все же она хотела, чтобы я выиграл нашу дурацкую игру.