Удобно, что корзина с чистым бельем стояла прямо там. Хотя мне и стало любопытно, как давно она там находится.

Зак оперся о подлокотник для равновесия, натянул белье до середины бедер, затем длинной рукой за спиной ухватил джинсы. Обе штанины он надел разом и подтянул джинсы и белье вместе.

Мой взгляд был приклеен к стремительно растущим цифрам.

— Двадцать пять секунд, — предупредила я.

Он натянул через голову белую футболку. Я уделила целую миллисекунду сочувствию своей будущей версии, которой больше никогда не доведется увидеть этот пресс.

— Тридцать три секунды, — сказала я.

Он просунул руки в красную фланелевую рубашку в клетку. Когда пальцы потянулись к вороту, словно он собирался застегнуть эту чертову рубашку, у меня вырвался тихий стон отчаяния. Он рассмеялся.

— Да шучу, милая.

Когда я четко сказала:

— Тридцать девять секунд, — он уже натягивал шерстяные носки.

Он сунул правую ногу в один потертый ковбойский сапог у двери, затем уперся боком в стену и взялся за левый.

— Стоп не жми. Еще одна вещь.

— Пятнадцать секунд осталось, — в голосе звенели нервы.

Зак запустил руку в беспорядок из курток и шапок на стене и вытащил кожаный ремень с блестящей красной пряжкой. Он с грубой сноровкой продел ремень в шлевки джинсов — у меня пересохло во рту. Его пальцы были такими ловкими. Металл звякнул о металл, когда он застегнул пряжку.

— Время.

Я нажала стоп.

— Пятьдесят восемь секунд.

Его самодовольная ухмылка могла бы растопить снег.

— Ну надо же. И ровно восемь.

Он упер руки в бедра, и мой взгляд последовал за ними, уткнувшись в кошмар под названием пряжка от ремня между ними. Это был прямоугольник из вишнево-красной эмали размером с мой кулак. Золотыми блестящими буквами на нем красовалось слово ОСЕДЛАЙ, а под ним — ковбой на вздыбленном бронко.

Я задумалась, сколько женщин приняли это приглашение. Не то чтобы мне было важно. Но задумалась.

— Поехали, милая, — сказал он, открывая дверь и пропуская меня вперед. — Не хочешь же ты объяснять своему швейному клубу, что опоздала, потому что пялилась на мой пах.

— Я не пялюсь, — прошла я мимо с уничтожающим взглядом. — Я ослепла. Мои глаза так потрясены твоей пряжкой, что подняли бунт.

Он хмыкнул.

— Я бы обиделся, но, судя по тому, что на тебе надето, можно предположить, что ты не знаешь, о чем говоришь.

Я открыла машину, хмуро глянув на себя.

— И что не так с тем, что на мне надето?

— Да ничего. Просто скажи, где портал в тысяча восемьсот пятьдесят второй. Не хочу случайно в него провалиться.

— Мне нравится моя одежда. Она удобная.

Я приподняла юбку до середины икры, чтобы сесть в машину и не волочить ткань по земле. Зак наклонил голову набок, а вместе с ней и все тело, будто пытался разглядеть, что у меня под юбкой. Но этого не могло быть. Во-первых, под таким углом он видел максимум мою щиколотку. Во-вторых, пусть Зак и был, возможно, единственным мужчиной в Аспен-Спрингс, который знал мое имя, у него были совершенно очевидные предпочтения в женщинах — и я под них не подходила.

— Что ты делаешь? — прямо спросила я.

Он резко выпрямился.

— Пытаюсь понять, что такого удобного в юбке, которую тебе постоянно приходится подтягивать, чтобы просто сесть.

Я закатила глаза.

— Это куда удобнее, чем быть зажатой джинсами.

Правда была в том, что когда я в четырнадцать лет уехала из поселения в Неваде, я страшно радовалась возможности носить джинсы и майки — как все остальные девочки, которых я видела на заправках и в придорожных кафе по дороге на ранчо брата в Вайоминге. Они казались такими беззаботными. Такими обычными. Но я никак не могла избавиться от ощущения, что в обычной одежде выгляжу странно. Мне казалось, что все на меня смотрят. Мне было не по себе.

Поэтому теперь я носила длинные юбки, как все девочки в поселении. Забавно, но, хотя я понимала, что такая одежда выделяет меня, мне было в ней спокойно. Я чувствовала себя собой.

Я вырулила на грунтовую дорогу, которая еще пару километров тянулась до гравийки, прежде чем мы наконец выбрались на асфальт. Ранчо Путеводная звезда было, наверное, раза в три меньше, чем раньше — когда прапрапрапрадед Зака купил эту землю во время золотой лихорадки девятнадцатого века, если верить старым картам и актам, которые мы хранили на микрофишах в библиотеке. Но все равно это были сотни акров. Пастбища тянулись до самых гор.

— Вон там, — сказал Зак, когда мы подпрыгнули на кочке у пастбища на окраине участка. — Там будем ставить зону подготовки.

— Какую зону? — рассеянно спросила я, целиком сосредоточенная на том, чтобы вывести мой двенадцатилетний «Субару» отсюда целым. — Парковку и все остальное.

— Для твоего родео.

Это привлекло все мое внимание.

— Ты правда сделаешь это? — пискнула я. — Поможешь мне?