— Восемь секунд. — Воспоминание о том, как она ерзала, пока я в спешке одевался, заставило меня ухмыльнуться. — Это заезд на время. У меня есть ощущение, что эти восемь секунд сведут тебя с ума, дорогая.

По тому, как она посмотрела на меня, я понял — она тоже вспомнила. Странное чувство — делить с кем-то воспоминание, знать, о чем она думает, и понимать, что она знает то же самое обо мне. Казалось, пространство между нами растворилось, хотя никто из нас не сдвинулся.

— Посмотрим, — сказала она, но в ее голосе не было сомнения. Скорее надежда.

По звонку первая пара вылетела из загона. Лошадь, Бэдлендс Бетти, не потратила ни доли секунды, прежде чем выбросить задние ноги. Бетти была великолепной. Она била жестко и ровно, почти не меняя направления. Перед каждым ударом она взмывала в воздух, отталкиваясь всеми четырьмя копытами, приземлялась на передние и взметала задние выше головы всадника.

На четвертой секунде Ханна подалась к краю сиденья.

На шестой прижала ладони к щекам.

На семи и шести десятых закрыла рот и вырвался приглушенный вскрик.

Когда на восьмой секунде прозвучал зуммер, она не двинулась, не закричала и не захлопала, как остальные. Она осталась неподвижной, с руками на лице, еще секунд десять, потом медленно, с долгим выдохом, опустила руки на колени.

— Боже мой, — прошептала она. — Боже мой.

Я ухмыльнулся. Ага. Моя педантичная библиотекарша действительно сошла с ума.

Улыбка медленно сошла с лица, когда меня накрыло осознанием, как сильно я это люблю. Родео. Крики, запахи, возбуждение и энергия всего этого. Но больше всего — сам заезд.

И именно этого у меня больше не было.

— Ты скучаешь? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Скучаю.

Она прикусила губу, обдумывая.

— Ты… все? Насовсем? Нога уже никогда не заживет настолько, чтобы ты снова мог ездить?

— Дело не только в ноге, — сказал я. — Я не знаю, заживет ли она когда-нибудь настолько, чтобы я снова стал топовым наездником, но не это меня выбило. Тут целый букет проблем. Я еще и позвоночник ломал. Он, кстати, зажил быстрее всего, но риск сломать спину еще хуже никуда не делся. И селезенка. Ее у меня больше нет. Копыто в грудь — селезенка разорвалась, пришлось удалить. А это значит, что я легче подхватываю инфекции. А если подхвачу — выше шанс умереть. — Я поднял запястье. — Для этого и браслет. Чтобы, если меня привезут с травмой, врачи знали, на что обращать внимание.

Она посмотрела на арену, где следующего всадника сбросили меньше чем за пять секунд.

— И при езде на необъезженной лошади травмы, полагаю, вполне вероятны.

Я криво усмехнулся.

— По моему опыту — более чем. У меня было достаточно операций еще до той, большой. А без селезенки каждая операция — высокий риск инфекции. — Я посмотрел на ногу. — В этот раз я едва не лишился ноги из-за инфекции. Мне неинтересно терять конечности или умирать от сепсиса на больничной койке.

Она наклонила голову.

— Но ведь риск был всегда, разве нет?

— Возможно. Просто я никогда так об этом не думал. Для меня это было все или ничего.

— Что ты имеешь в виду?

— Я… — я сглотнул. — Я не планировал остаться калекой. Езда на необъезженной лошади — это такая штука, которая забирает у тебя все, до последней капли. Любого, кто заканчивал карьеру с травмами, я считал просто недостаточно старающимся. Это должно было убить их. Должно было убить меня. Я никогда не допускал мысли, что выберусь живым. — А значит, я никогда не задумывался, что буду делать с остатком жизни. Что, черт возьми, должно поднимать меня с постели каждое утро. У меня никогда не было плана Б.

— Ты никогда не хотел? — тихо спросила она. — Я имею в виду — выбраться живым?

Я посмотрел на нее, слегка ошарашенный тем, что она вообще задала такой вопрос. Никто другой бы не стал. Но и услышать ответ никто другой не захотел бы. А у меня было ощущение, что она хочет — без заранее заданных ожиданий о том, кем я должен быть и что чувствовать. Она хотела знать, что у меня внутри, и готова была сидеть рядом сколько угодно, пока я не скажу.

В ее взгляде было что-то обнимающее. То, во что хотелось зарыться.

Я выдохнул.

— Нет, — сказал я. — Нет, я никогда этого не хотел.

И она кивнула — так, будто это имело смысл.

Я знал нескольких ковбоев, участвовавших в соревнованиях по езде на необъезженных лошадях, так что мы пошли вглубь, поздороваться. Лошадей я тоже знал и по пути погладил каждую, представляя их Ханне.

— Они не кусаются? — нервно спросила она, когда я провел рукой по белой отметине на темной морде Кактуса.

— Не кусаются, если не дать им повода. Как бы это ни выглядело на арене, эти лошади не дикие. Их этому учат. С двух-трех лет их приучают к подпруге и муляжу с грузом. Сбрасывать — для них естественно, и за это их поощряют, потому что после нескольких рывков муляж падает. Эти лошади — спортсмены. Они знают свою работу.