Он рассказывает мне об этом месте. Как оно называется «Земля» и это особое место — Луизиана. Он объясняет мне тропинки (шоссе), металлические коробки (автомобили) и странные здания (кафе). Он рассказывает мне истории, пока звезды не появляются высоко в небе, и мы сидим у потрескивающего огня.

Гейб вспоминает все о своем мире. Он вспоминает последние семь лет.

Для меня это зияющая пропасть. В глубине души я чувствую, что в этот день я едва вернулась к жизни, потому что мои воспоминания о прошлом исчезли. Мои воспоминания о том, как я прошла через Разлом, и все последующие годы — это не что иное, как шум. Мне грустно.

Разве у меня не было друзей? Семьи? Врагов? Собственного гнезда? Но когда я пытаюсь собраться с мыслями, в голове пусто.

Это причиняет мне боль. Такое чувство, что какая — то невидимая сила украла мое прошлое и мое представление о том, кто я есть. От Тевы осталась только оболочка с сильными конечностями и пустой, разбитой головой.

— Ты расстроена, — замечает Гейб, когда я смотрю в огонь.

«Я вернулась… но я — это не я. Я не та, кем была раньше. Мне не нравится, что я не помню, кто такая Тева. Мне грустно. — Я поджимаю ноги и прижимаю их к груди, несмотря на то, что ночной воздух теплый. — Я хочу вспомнить, но когда я ищу воспоминания, там ничего нет».

— Будь терпелива к себе, малышка. — Гейб поднимается на ноги и тянется ко мне, показывая, что я должна присоединиться к нему в его гнездышке из одеял, которое он только что расстелил в одной из тех хлипких штуковин, которые он называет — палаткой. — Прошел всего один день. Возможно, на все это нужно время.

«Это еще одна вещь, которая меня беспокоит, — ворчу я, поднимаясь на ноги и пересекая небольшой лагерь, чтобы присоединиться к нему. — Почему ты зовешь меня, как будто я ребенок?»

Он смеется, и звук, кажется, впитывается в странный материал палатки. Хотя мне нравится его смех. Сильно. Это заполняет некоторые темные пробелы в моей душе.

— Это просто ласковое прозвище для женщины. Человеческие мужчины иногда называют своих женщин «малышками».

«Потому что они хотят чувствовать себя так, как будто они совокупляются с младенцем?» — я кривлю губы.

Гейб берет меня за руку и притягивает к себе.

— Вовсе нет. Если тебе это не нравится, я не буду тебя так называть. Как бы ты предпочла?

Я задумываюсь на минуту. «Сильнейший воин. С самыми свирепыми когтями. Зачищаю крылья, отрываю шейки».

Он ложится на одеяла, и я придвигаюсь к нему поближе. От него пахнет прозрачной пастой — алоэ, которой он весь день смазывал кожу, но под ней скрывается запах Гейба, и мне это очень нравится. Он снова улыбается, когда наши взгляды встречаются.

— Ты хочешь сказать, что тебе нужно новое прозвище? То, с чем мы оба можем согласиться?

«Да. Может, Разрушительница?».

Гейб запрокидывает голову и смеется.

— Я не уверен, что это достаточно сексуально для тебя.

Мне нравится его восторг. Его теплый смех наполняет воздух, и я не могу не улыбнуться в ответ. Значит, он считает меня сексуальной? Мне нравится эта мысль. Я ложусь рядом с ним, наслаждаясь его весельем. «Разве это не подходящее название для людей?»

— Не совсем — Он начинает застегивать молнию на палатке, но тут к нам прокрадывается одна из кошек.

К моему удивлению, она перебирается на подстилку и сворачивается калачиком рядом со мной, прижимаясь задними лапами к моему бедру. Я осторожно прикасаюсь к ней, поглаживая мягкую шерстку, как, по моим наблюдениям, делал Гейб, и из ее груди вырывается радостное урчание.

— Похоже, ты нравишься профессору Пламу. — Гейб улыбается и, опершись на локоть, поворачивается, чтобы посмотреть на меня, пока я глажу кота. Мгновение спустя к нам присоединяется еще один кот, а затем, прежде чем Гейб успевает что — либо сказать, подходит третий. Двое других проходят мимо него и подходят ко мне. — Т ы, должно быть, намного теплее, чем я. Или от тебя лучше пахнет.

«Или они хотят подразнить меня своим соблазнительным мясным ароматом».

Он усмехается.

— Может, мне их выгнать?

«Мы собираемся спариться? — Когда он качает головой, я хмурюсь. — Тогда они могут остаться».

— Не думаю, что мой солнечный ожог справился бы с этим, малышка, — говорит Гейб низким, хрипловатым голосом.

«Разрушительница», — поправляю я.

«Разрушительница», — соглашается он, кривя губы в усмешке.

«Ты говоришь, что это нехорошее имя, — говорю я ему. — И все же ты оставляешь мое влагалище пустым, а мое чрево печальным».

Он отводит прядь моих волос с моего лица и смотрит на меня сверху вниз.

— Больше, чем мой солнечный ожог, Тева… я не хочу, чтобы ты чувствовала, что я использую тебя для секса.

«Мы пара. Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне».

— Но почему? Это потому, что ты хочешь меня, или потому, что именно я одержал над тобой верх? — выражение лица Гейба невозможно прочесть.

«Почему не может быть и того, и другого?»

«Потому что, что, если я одержал над тобой верх и оказался нехорошим человеком, Тева? Что, если бы тебе не понравилось, кем я был?»