Он начал сопротивляться, и второй офицер помог напарнику скрутить его.

С ужасом я увидела, как они достают наручники.

— Пожалуйста, умоляю вас, не делайте этого здесь, у всех на виду! Этот придурок оскорбил нашего сына, чтобы спровоцировать его. Умоляю, мой сын всё видит… — в отчаянии взмолилась я; по моим щекам текли слезы.

Ник посмотрел на меня с болью и раскаянием. Я увидела, как его глаза наполнились слезами, а затем он побежденно прислонился лбом к крыше машины.

Полицейский заново оценил ситуацию.

— Сопротивление оказывать будете? — спросил он.

Ник молча кивнул в знак согласия, и полицейские его отпустили.

Мой муж стоял ко мне спиной, но я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание.

Энди плакал и кричал: «Мамааа, мамааа», но я не собиралась доставать его из машины. Я никому не позволю сделать еще хоть одну его фотографию, не позволю ему стать участником этого ада.

— Вы Николас Лейстер? — спросил полицейский.

Ник повернулся к нему и кивнул.

Офицер обернулся к журналисту — похоже, он уже понял, как всё было на самом деле.

— Ты донимал эту семью, чтобы подороже продать свои дерьмовые фотки? — с презрением спросил полицейский.

Мы были в Лос-Анджелесе, папарацци здесь зарабатывали на жизнь тем, что пытались спровоцировать знаменитостей: актеров, певцов, кого угодно, лишь бы СМИ были готовы заплатить за скандальные снимки.

Сукины дети.

— Он сломал мне нос! — снова завопил журналист.

Полицейский повернулся ко мне.

— Ты в порядке, дочка? — спросил он меня.

Я кивнула.

— Можете увозить ребенка, здесь больше никто ничего не сфотографирует, — сказал мужчина, кивнув сначала своему напарнику, а затем в сторону фотокамер. — Давайте-ка проследим, чтобы они всё удалили, прежде чем убраться отсюда.

— Это незаконно! — завопил другой репортер.

Полицейский сделал угрожающий шаг в его сторону.

— Подай на меня в суд, — не моргнув глазом, бросил он.

Тот открыл было рот, чтобы ответить, но полицейский его перебил.

— Или, если предпочитаешь, я могу проводить тебя в участок, и там ты нам всё объяснишь. Будет очень интересно послушать твою версию событий.

— Я просто делаю свою работу! — огрызнулся этот мерзавец. Тут полицейский протянул руку, требуя отдать ему камеру.

— Мне насрать на то, что ты там делаешь. Я прекрасно знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, и не потерплю, чтобы в мою смену оскорбляли семью, которая просто спокойно приехала за покупками.

Я почувствовала огромное облегчение, увидев, как эту троицу заставляют удалить фотографии. Я прекрасно понимала, что полицейский берет на себя колоссальный риск. Как бы омерзительно это ни было, но они и правда просто делали свою работу. Самое печальное заключалось в том, что в нашей чертовой стране выслеживать людей было абсолютно законно, при условии, что у тебя в руках есть фотоаппарат.

Это было несправедливо и лишено всякого смысла.

— А как быть с тем, что он ударил меня кулаком? — не унимался этот сукин сын.

Я понимала, что тут полиция бессильна.

Им пришлось принять его заявление, и я была уверена, что в будущем этот инцидент еще доставит нам проблем.

— Мы можем ехать, офицер? — спросил Ник; его лицо было перекошено, а челюсти плотно сжаты.

— Да, — ответил полицейский. — Отвезите ребенка домой и обработайте эту рану, — добавил он, посмотрев на меня и кивком указав на небольшую ссадину на брови Ника.

Я кивнула, и мы тут же сели в машину.

Мы не проронили ни слова, да и все десять минут пути я посвятила исключительно тому, чтобы успокоить Энди. Из нас троих именно он тяжелее всего переносил эти омерзительные столкновения с прессой.

Подъехав к дому, мы обнаружили, что нас поджидают другие журналисты.

Сколько еще, блядь, будет продолжаться этот дурдом?

Ник развернулся и отъехал подальше от дома.

— Я позвоню Стиву, — произнес он таким тоном, что тот веселый и лукавый настрой, с которым он говорил со мной совсем недавно в супермаркете, превратился в далекое воспоминание.

Мы дождались приезда Стива в сопровождении еще двоих мужчин.

Они втроем раскрыли черные зонты, которые закрыли нас от фотокамер репортеров и позволили нам войти в дом так, чтобы никто не увидел рану Ника или его окровавленные костяшки пальцев.

Оказавшись внутри, мой муж попросил их остаться снаружи и охранять периметр.

— Иногда я жалею, что купил этот дом, — сказал он, ставя пакеты с продуктами на кухне. — Вот что бывает, когда не живешь на закрытой территории… Кто угодно может доставать тебя прямо у порога.

Мне было неприятно слышать от него такие слова. Я любила наш дом, наше гнездышко. До этого момента у нас не было с ним никаких проблем.

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно, когда фасад нашего дома засветится во всех этих ебаных газетах?