Они поспешили забрать девочку и укутать её в термоодеяло, и Ноа тоже укрыли, но я не выпускал её из рук.

Я нес её на руках до самого вертолета и не осознавал, каких физических усилий мне это стоило и насколько сильно я сам промерз, пока не рухнул в кресло с женой на руках.

— С ней всё будет хорошо, — дрожащим от волнения голосом произнес Стив, пытаясь меня подбодрить.

Только в тот момент я понял, что всё это время плакал, и мои слезы, и рвущиеся из горла рыдания заставили замолчать и растрогали офицеров, которые не сводили с нас глаз.

— Я люблю тебя, Ноа. И мне жаль, блядь, мне так безумно жаль, — сбивчиво пробормотал я.

Я бросил её. Я позволил, чтобы ей снова причинили боль, и никогда себе этого не прощу.

Вертолет поднялся в воздух, и мне оставалось делать только одно: крепко держаться за любовь всей моей жизни и смысл моего существования.

Глава

41

Ник

У обеих было переохлаждение. Мне сказали, что Ноа вне опасности, но её всё равно госпитализировали и применили стандартный для таких случаев протокол: термоодеяла, внутривенное введение теплого физраствора для повышения температуры тела и мониторинг сердца, чтобы следить за возможной аритмией.

Ив было гораздо хуже. В её случае переохлаждение было серьезным, а кроме того, наблюдалось угнетение дыхания из-за приема седативных препаратов. Судя по тому, что Ноа успела рассказать, пока была в сознании, этот сукин сын Зак накачал малышку успокоительным, и, судя по всему, делал это уже не в первый раз.

Ив находилась в детской реанимации. Её состояние улучшалось, но необходимо было держать её под строгим наблюдением. Она была очень маленькой, и никто не знал, какую дозу успокоительного вколол ей этот ублюдок.

Джульет была убита горем. Ей позволили увидеть дочь пару раз, и она ни на секунду не отходила от неё. Она только и делала, что держала её за руку и молила Бога о её выздоровлении.

Следующие два дня были тяжелыми и напряженными. В новостях сообщили о случившемся, и, хотя подробностей того, что произошло на самом деле, было немного, все СМИ раструбили о госпитализации Ноа.

Видео, которым Зак шантажировал меня, было изъято полицией. Он не успел ни отправить его кому-либо, ни загрузить на какую-либо платформу. Оставалось лишь надеяться, что он не передал его каким-то другим способом сообщнику, который мог бы использовать его для вымогательства, но в тот момент это волновало меня меньше всего.

Мой отец и Рафаэлла приехали, как только узнали о случившемся. Они остановились в отеле рядом с больницей и помогали мне с Энди, пока я оставался с Ноа. Я не хотел выпускать её из виду, не хотел отходить от неё ни на шаг.

Мне всё еще было очень страшно. Я боялся её потерять. Казалось, весь тот страх, который я испытывал в последние месяцы, был лишь прелюдией, предупреждением о том, что моя семья в опасности. И хотя я что-то подозревал, хотя я никогда, блядь, не доверял этому типу, я винил себя за то, что не смог предотвратить случившееся.

Если бы мне не пришлось возвращаться в Нью-Йорк, если бы я остался с ними на все выходные, возможно, ничего бы этого не произошло.

В своих планах я уже всё подготовил для возвращения домой, и мне было плевать, если я потеряю клиентов или деньги. Я продам пентхаус в Нью-Йорке и буду летать только в случае крайней необходимости.

Моя семья была на первом месте.

Пришло время покончить с отговорками.

В тот день после обеда, когда у Ноа уже появились явные признаки улучшения, я разрешил Энди увидеться с ней. Мой малыш ужасно страдал без мамы, и как только я вошел в палату с ним, сжимающим в руках свою любимую плюшевую игрушку, к Ноа, казалось, наконец-то вернулся утраченный цвет лица.

Как только Энди увидел её, он потянул к ней ручки, а когда он начал смеяться и звать маму, соска выпала у него изо рта на пол.

Ноа села на кровати, я передал ей малыша, и она крепко прижала его к себе. Казалось, она совершенно не собиралась его отпускать.

Я слабо улыбнулся и сел на край кровати, позволяя матери и сыну насладиться воссоединением. Энди показал ей свою мягкую игрушку и начал что-то лепетать своим тоненьким голоском с таким восторгом, который может передать только такое маленькое и очаровательное создание.

В какой-то момент, пока Энди продолжал счастливо улыбаться от того, что он наконец-то с мамой, Ноа посмотрела на меня.

Её глаза были полны невыплаканных слез, которые вторили моим. Мы бы ни за что не стали плакать при сыне, если бы могли этого избежать.

Прежде чем Энди успел это заметить, я стер одну её слезинку пальцем и поднес его к своим губам.

— Больше ни одной, — сказал я, давая ей обещание, которое она поняла без слов.

Она протянула руку и смахнула влажную каплю, скатившуюся по моей щеке.

— Главное, чтобы они были от радости, тогда пусть падают, — ответила она, повторяя мой жест и тоже поднося палец к своим губам.