— Да, работу медсестры… но именно в ожоговом отделении, — добавляю я, надеясь, что не задел слишком личную тему.

К моему удивлению, она не говорит, что я лезу не в свое дело. Она лишь пожимает плечами и отвечает настолько честно, что я на мгновение теряюсь.

— Так же, как ты продолжаешь тушить пожары. Если мы этого не будем делать, получится, будто Джейкоб умер зря. А с этим я жить не смогу. И не буду.

Я медленно выдыхаю, услышав его имя. Его теперь почти не произносят вслух.

— Справедливо, — киваю я.

Я не спешу и принимаю таблетки, пока она моет руки и надевает новую пару перчаток.

Вайолетт движется с той же грацией, что и раньше, только теперь в ней больше уверенности. Она сильно изменилась. Она была чьей-то женой. Она мать. И я не могу точно сказать почему, но у меня ощущение, что ей многое пришлось пережить. Те редкие разговоры, что у нас были, дают понять: женщина, которой она стала, — нечто особенное.

Я пытаюсь представить ее матерью. Готов поклясться жизнью, она отличная мама. Если она может не любить меня и при этом искренне заботиться о моем состоянии, значит, и медсестра она превосходная.

Я стараюсь дышать ровно, пока жду. Вопреки распространенному мнению, меньше всего на свете я хочу, чтобы Вайолетт видела меня таким беспомощным и помогала наносить мазь на мою кожу… или на то, что от нее осталось.

И все же, когда она мягко улыбается и садится рядом, я рад, что она здесь. Хочу смотреть, как свет ложится на ее ореховые глаза. Хочу разглядеть россыпь веснушек на переносице — их видно только с такого расстояния. Хочу вдохнуть запах ее волос, когда она наклоняется, начиная работу.

Блядь.

Провожу рукой по щетинистой челюсти, пытаясь взять себя в руки. Эта женщина держит меня в полной зависимости, а ведь я знаю лишь то, что она вернулась в город всего полторы недели назад.

Вайолетт начинает смачивать мои повязки физраствором комнатной температуры, чтобы их было легче снять. Затем аккуратно, с терпеливой уверенностью, отгибает повязку на моем бедре, работая осторожно, но уверенно.

— Скажи, если станет слишком больно, хорошо? Можем делать это по частям.

— Хорошо, — киваю я.

Я смотрю только на ее лицо, сосредоточенное и серьезное, и стараюсь не думать об ожоге. Отчасти потому, что не хочу видеть свою ногу — покрытую волдырями и мокнущую. А отчасти потому, что смотреть на нее куда приятнее.

Когда повязки сняты, она на секунду выпрямляется, снимает перчатки и берет телефон с тележки. Делает несколько снимков, затем кладет его обратно.

— По шкале от одного до десяти какая сейчас боль? — спрашивает она, подходя к раковине снова вымыть руки.

— Шесть, — честно отвечаю я.

Не так уж ужасно — пока я под лекарствами и не двигаюсь.

Вайолетт надевает новую пару перчаток и возвращается к моей кровати. По дороге у нее в кармане звякает телефон — видимо, ее личный. Она не обращает внимания и начинает обрабатывать мои раны. Я стискиваю зубы, пока она работает. Телефон снова подает сигнал. Потом еще раз. И еще. Но она по-прежнему его игнорирует.

— Может, что-то важное? — спрашиваю я, пытаясь понять, кто ей пишет.

— Это всего лишь мой бывший, — отвечает она, не отвлекаясь от дела.

— А-а, — тяну я. — Том?

Я ухмыляюсь, и это наконец заставляет ее отреагировать. Она на мгновение замирает.

— Трой, — с усмешкой поправляет она, не поднимая глаз.

— Точно, точно, — говорю я, пока ее взгляд снова сосредоточен на жутком зрелище моего бедра.

— А как ты поняла, что это он? — снова спрашиваю я, не удержавшись.

— Я знаю его сигнал. У него отдельная мелодия, — отвечает она, берет тюбик мази от ожогов и начинает наносить ее. — Чтобы, если с Холли что-то случится, пока она с ним, я сразу проверила.

Я киваю, и тут она задевает один из ожогов ровно настолько, чтобы по телу прокатилась обжигающая волна боли.

— Блядь, — выдыхаю я сквозь зубы.

Она тут же вскидывает на меня глаза, и между бровей у нее появляется складка.

— Прости. Хочешь передохнуть или продолжим?

— Все нормально, — отвечаю я, стараясь держаться и делать вид, что ее близость действует на меня не сильнее боли.

Пока она занимается своим делом, между нами повисает долгая, тягучая тишина. Слышно только тиканье помпы капельницы и гул моего собственного пульса в ушах, пока она ко мне прикасается.

— Тебе нравится быть мамой?

Она поднимает на меня глаза.

Господи, Кинг, ну и идиот.

— Честно, Вайолетт, — добавляю я. — Когда мы снова вот так остаемся вдвоем, я… черт… я просто хочу все это как-то исправить.

Она не отрывается от работы, и это почему-то нервирует еще сильнее.

— Все может оставаться тем, чем и является. Я твоя медсестра, Кинг, и буду заботиться о тебе так же, как о любом пациенте в моем отделении, — отвечает она без всяких эмоций, называя меня по фамилии.

Кажется, я уже говорил, как чертовски ненавижу это.

Проходит еще несколько минут, пока она заканчивает.