А затем – глухой удар.

Что-то или кто-то падает на пол прямо за дверью.

Я понимаю, что нахожусь в шкафу из своего детства.

В том самом шкафу, где меня запирали на долгие часы.

Жесткие зерна риса под коленями служат беспощадным напоминанием о том, что я не способен существовать, не причиняя другим боли.

Я заслуживаю боль.

Заслуживаю клетку.

Снаружи теперь тихо.

Больше никто не кричит.

Я тянусь к дверной ручке и, к своему удивлению, обнаруживаю, что дверь не заперта.

Кажется, она вообще никогда не была заперта.

Я открываю дверь.

Свет, проникающий в темноту, почти ослепляет меня.

Тело матери лежит перед шкафом, завалившись набок, будто ее бросили туда, как тряпичную куклу.

Под ней растекается кровь.

Отец сидит рядом у стены.

На коленях лежит пистолет.

В голове – пулевое отверстие.

Они мертвы.

Я свободен.

Я действительно свободен.

***

Утреннее солнце так припекает, что мой шатер, кажется, вот-вот начнет тлеть. Пот стекает со лба и капает на подушку.

Я даже не помню, как прошлой ночью закрыл глаза и уснул. Видимо, в этот раз «Делириум» выжал из меня все силы.

– Тук-тук.

Голос Брюса раздается у входа в шатер, и я стону, переворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Увидев, что я открыл глаза, он ухмыляется.

– Подъем, сладкая задница. Нам нужно вычистить клетку и подготовиться к новому дню.

Я бормочу себе под нос что-то, чего даже сам не понимаю, и вылезаю из постели.

Ненавижу чистить гребаную клетку, зная, что в тот же день меня снова туда засунут. Люди приходят посмотреть на меня в самом отвратительном виде, но, не дай бог, на следующий день в клетке останутся следы их вчерашней разрядки.

Одевшись, перекинув волосы набок и почистив зубы, я иду вслед за Брюсом к своей дневной клетке.

Там пахнет мочой и старой псиной.

Не совсем понимаю, почему именно старой псиной, учитывая, что никаких собак у нас здесь нет, но почему-то запах напоминает именно это.

Я принимаюсь за работу еще до прихода толпы.

Стоя на четвереньках, оттираю пол, пока Брюс наблюдает за мной с одного из табуретов, стоящих в стороне.

Брюс никогда в не признается, но у меня есть подозрение, что его ко мне тянет.

Может, и не в романтическом смысле, но я не раз замечал, как во время моих представлений у него топорщились штаны.

Думаю, моя боль заводит его почти так же сильно, как меня самого.

Я до сих пор помню день, когда он меня приютил.

Одним летом он застал меня за тем, как я смотрел на порку во время представления, и, когда спросил, страшно ли мне, я ответил честно.

Мне не было страшно.

Мне просто хотелось узнать, каково – когда тебя вот так хлещут кнутом.

Чем старше я становился, тем больше боль превращалась для меня в источник покоя.

В ощущение, что я чему-то принадлежу.

Присоединившись к Карнавалу, я больше не был один.

Я сменил имя, чтобы оно соответствовало тому, как меня всегда называла мать.

Решил – раз уж мне суждено быть Дьяволом, можно хотя бы выглядеть соответствующе.

Я приделал к голове рога, покрыл тело татуировками и сделал пирсинг.

Когда наконец запах становится лучше, чем раньше, а каждый сантиметр клетки уже мокрый, я поднимаюсь.

– Все, закончил.

Я бросаю грязную тряпку сквозь прутья в сторону Брюса, но промахиваюсь. Она просто падает на землю перед ним.

– Ты понимаешь, что, если бы эта штука попала в меня, я бы на весь день перевязал тебе яйца?

Я морщусь.

Он уже так делал.

Перетянул их, мать его, настолько туго, что я не мог кончить на протяжении всего представления.

– Садистский ублюдок, – бормочу я, вытирая пот со лба.

***

Толпа ревет, когда мужчина передо мной прижимает электропогонялку к моей коже и тело дергается от разряда.

Но сейчас я почти ничего не чувствую.

Большую часть сегодняшнего представления я провел, выискивая в толпе женщину с голубыми глазами.

Но ее нет.

Почему ее нет?

Ей не понравилось вчерашнее представление?

Может, прошлой ночью она увидела, насколько я сломан, и решила больше не возвращаться?

Вопросы вихрем крутятся в голове, пока я пытаюсь получать удовольствие от представления.

Я изо всех сил стараюсь возбудиться ради людей, которые платят за то, чтобы это увидеть.

Пытаюсь показать им, что наслаждаюсь каждой гребаной секундой происходящего.

Но сегодня все – ложь.

Единственное, что меня волнует, – голубые глаза, которых здесь нет, чтобы смотреть, как я разбираюсь на части. 

Глава 7 Талия

Сегодня я не пришла.

Не потому, что не хотела его видеть.

А потому, что хотела слишком сильно.

Мне нужно сбавить темп, пока он не превратился в навязчивую идею.