Нет ни желания угодить ей, ни привычного зуда под кожей, требующего, чтобы она причинила мне боль.

Здесь что-то более тихое.

Что-то…

Чего я, на хуй, вообще не узнаю.

По тому, как ее взгляд скользит вниз по моему телу, я почти ожидаю, что она присоединится.

Но она этого не делает.

Не шевелится.

Такое чувство, будто она просто смотрит на меня и ничего от меня не хочет.

А от меня всегда чего-нибудь хотят.

У меня дергается челюсть, и я ускоряю движение руки.

Сначала я собирался прикрыться, но к черту.

Пусть смотрит.

Я хочу кончить.

Движение руки сбивается, когда удовольствие тугим жаром собирается в яйцах, а затем белые горячие струи спермы покрывают мою ладонь.

Я нахожу взглядом те самые глаза, которые все еще наблюдают за мной, подношу пальцы к губам и слизываю сперму с кожи.

Она не произносит ни слова.

Когда я убираю член обратно в штаны, она разворачивается и выходит из шатра.

Кто, блядь, эта женщина?

Люди умоляли меня об этом.

Платили.

Но никто еще никогда просто… не смотрел, как я дарю удовольствие себе.

И почему-то кажется, будто это что-то значило.

– Ноги, мать их, отваливаются, – говорит Рокер сбоку от моей клетки, усаживаясь на скамью в первом ряду.

Рокер – один из наших клоунов, которые днем разгуливают по Карнавалу. Ночная жизнь, которую мы здесь устраиваем, его особо не привлекает, зато днем он развлекает публику и заставляет всех улыбаться.

Я выдыхаю.

– Зато тебя хоть ветерком обдувает. Сегодня в клетке жарко как в аду.

Он фыркает.

– Думаешь, в костюме и с тонной идиотского грима мне прохладно? Попробуй со мной местами поменяться.

Я смеюсь.

– Ты всегда любил пожаловаться на всякую хрень. Зато у тебя есть работа.

Он кивает.

– Ага. Моя дневная работа клоуном на детских днях рождения точно не приносила столько денег, сколько это место, – он откидывается назад со вздохом. – Когда там должна нагрянуть следующая толпа?

Я пожимаю плечами.

– Кто его знает. Обычно народ здесь весь день не заканчивается, но сегодня мне повезло – Брюс даже позволил поесть.

Рокер опускает взгляд на мою нетронутую еду и склоняет голову набок.

– Ты есть собираешься или следующие пятнадцать минут будешь просто любоваться?

Я хватаю лежащий сверху кусок хлеба и запихиваю его в рот. Потом открываю рот, полный пережеванной еды.

– Видишь? Ем.

Он смеется, встает со скамьи и отряхивает костюм. Его взгляд на мгновение скользит в глубину шатра, словно он проверяет, кто за нами наблюдает.

– Ладно, лучше пойду отолью, пока народ не набежал, – он кивает в мою сторону. – Развлекайся тут, в своей клетке.

Когда он выходит из шатра, я показываю ему средний палец.

Надеюсь, ублюдок споткнется о свои гребаные огромные ботинки.

Проглотив последний кусок еды, я надвигаю шляпу на глаза и прислоняюсь к деревянной стене.

Раз уж есть возможность, стоит немного поспать до прихода толпы.

***

– Дьявол! – орет мать из коридора. – А ну бегом на кухню, твою мать!

Я стону и вылезаю из постели. Каждое утро одно и то же. Родители просыпаются с бодуна и начинают пилить меня за то, чего я даже не делал.

Я протираю сонные глаза.

– Чего тебе, ма?

Она дергает меня за воротник, и я валюсь вперед. Мать тыкает пальцем в жир на плите, который красуется там уже больше недели, с тех пор как они в последний раз соизволили меня покормить.

– Ты до сих пор не убрал блядскую кухню. Какая от тебя вообще польза!

Она толкает меня к плите, я спотыкаюсь на ровном месте и лечу на пол.

– Вечно ты драму устраиваешь. Все у тебя только вокруг тебя и крутится. Живо прибери здесь все.

Я смотрю на свое кровоточащее колено, пока она вылетает из комнаты. Я ненавижу ее всеми фибрами души. Как только мне исполнится столько, чтобы свалить, духу моего здесь не будет.

По комнате начинают прыгать вспышки света, и вот я уже стою в темноте. Эхо материнского голоса, называющего меня исчадием сатаны, клубится вокруг, как туман.

– Хватит! – кричу я в темноту. – Прекрати!

Я зажимаю уши изо всех сил, но ее голос не исчезает. Он становится только громче.

– На колени, Дьявол. Твои разноцветные глаза нас всех в могилу сведут. Я должна очистить тебя от дьявольщины.

На моем плече оказывается рука и швыряет меня вниз.

Мои коленки с хрустом врезаются в рассыпанный по полу рис. Всегда один и тот же ритуал. Стоять на коленях на рисе в чулане, куда она запирает меня на целый час. А потом начинаются наказания похуже. Я дышу сквозь стиснутые зубы. Позволяю разуму улететь куда-то далеко. Боль отступает, когда перестаешь с ней бороться.

Вдруг кто-то грубо хватает меня за волосы, оттягивая голову назад так, что обнажается шея.