— Яблоко, когда это ты знала, чтобы Леви Равиндера принуждали к чему-то, чего он не хотел делать?

— Тогда почему бы просто не сказать мне? После стольких лет, зачем держать это в секрете?

— Кто, черт возьми, знает? — Он провёл рукой по своим светлым волосам длиной до плеч. — Гордость? Самосохранение?

Она прикусила нижнюю губу.

— Он мог умереть, спасая мою жизнь, а я бы так и не узнала.

Он долго изучал ее.

— Ты хоть представляешь, что бы с ним было, если бы ты умерла?

Его вопрос удивил ее.

— Он бы никогда не смирился с этим. Он не был бы тем человеком, которого ты видишь сегодня. Кроме того, ты помогла.

— Чем я помогла?

— Ты помогла ему выиграть бой той ночью.

Фырканье, вырвавшееся у нее, прекрасно выразило ее чувства по этому поводу, но она все равно продолжила.

— Уинн, я буквально лежала и смотрела, как Леви наносят удары снова и снова. Я была бы более бесполезной, если бы была сделана из геля для волос.

— Когда Брик похищал тебя, я думаю, он накачал тебя наркотиками, но ты все равно сопротивлялась. Ты укусила его за руку. Так Леви и догадался. Он знал, что ты пропала, увидел руку Брика и сложил два и два. В каком-то смысле, Яблочко, ты сама помогла себе спастись.

Она вспомнила крик Брика, когда он забирал ее из грузовика.

Кровь на его руке. Но она не помнила, чтобы кусала его.

— Я думала, он как-то повредил ее в грузовике.

— Ты укусила его. Ты так сильно вцепился в руку, что буквально вырвал из нее кусок. Это ослабило его. Это позволило Леви сложить два и два.

— Он сказал тебе это?

— Да. Опять же, он был под кайфом, но он редко врёт в любом случае.

— Минуточку, — сказала она, когда ее осенило. — Все эти признания мутят воду. Это был ты.

— Несколько, да. Но не все. Что я могу сказать? Этого человека любят.

— Этому человеку почти поклоняются, по правде говоря. И почему ты продолжаешь называть меня яблоком?

Он мягко рассмеялся.

— Ты не помнишь? Однажды летом ты украла яблоки с моего дерева. Я гнался за тобой полмили, и тогда ты повернулась и швырнула в меня наполовину съеденным «Грэнни Смит».

— Это был ты?

— Боже, ты умела бегать. С тех пор я называю тебя яблоневым цветом. Только не в лицо.

— Когда ты скажешь мне, где нож?

— Когда увижу девушку.

Ее веки сомкнулись. Она откладывала это достаточно долго. Пора задать вопрос на десятую тысячу долларов.

— Почему ты хочешь ее увидеть?

— Потому что я слышала, что она похожа на свою бабушку.

Ее лёгкие сжались и превратились в цемент.

— Ты же не говоришь о моей матери?

Уголки его глаз сморщились, когда он изучал ее.

— Она была очень похожа на тебя, Яблочко. Сильная. Красивая. Яростно защищала свою семью.

— Ты был влюблён в нее.

— Телом и душой.

Она погрустнела, узнав, что Уинн был влюблён в свою невестку. В мать Леви.

— Ты хочешь сказать, что Леви — отец Аури?

— Ты знаешь, что это так, — сказал он, в его голосе прозвучало сочувствие.

Ей потребовалось время, чтобы обдумать его слова. Чтобы прочувствовать их смысл и последствия.

— Ты только что сказала, что он не участвовал в этом.

— Я не понимаю. Какое отношение твоё похищение имеет к тому, что Леви — отец Аури?

— Потому что именно тогда это и произошло. Я проснулась беременной.

— Ты проснулась с ретроградной амнезией.

— Верно, но с тех пор я многое вспомнила. Почти все.

— Очевидно, что нет. Это может объяснить, почему Леви не сказал тебе правду. Может, он ждёт, когда ты вспомнишь. И немного расстроен, что ты этого не сделала. По его словам, та ночь была всем. Его слова. В одну ночь ты под ним, кожа мягкая, как океанский бриз, снова его слова — и в следующую ты уходишь.

Эмоции, кипевшие в глубине души, вырвались наружу и закипели.

Все эти годы ответ был прямо перед ней. Как она не догадалась о правде? Это было отрицание? Или просто глупость?

Она так долго верила в то, что ее насиловали. Изнасилована чудовищем. И она никогда не хотела, чтобы Аури чувствовала себя неполноценной из-за этого. Из-за того, что она не в состоянии контролировать ситуацию.

— Он знает? — спросила она, ее подбородок дрожал. — Что он отец Аури? — Слова показались чужими. Сюрреалистичными. Но прежде чем Уинн успел ответить, она сделала это за него. — Конечно, он знает. Он так любит ее.

— Она твоя, Яблочко. — Он поднял руку и смахнул влагу с ее щеки. — Он будет любить ее в любом случае.

Это вырвало рыдания из ее груди. Ей было все равно. К черту политику. К черту процедуры. К черту правила. Она встала, обошла стол и обняла его. Он тоже встал, предвидя ее отрыв от реальности, и обнял ее в ответ. Удивительно, но он позволил ей плакать и прижиматься к нему, как потерявшемуся щенку, и, казалось, ничуть не переживал.