— Она умирает, — сказала Баджия. — Она не приехала домой раньше, потому что была слишком слаба для путешествия. Она и сейчас слаба, но поняла, что пришло время. Я приехала забрать тебя в поместье.

Астарион кивнул. Он с удивлением почувствовал укол жалости к старушке, учитывая, как давно они не виделись. Но она вытащила его из убожества его детства и дала шанс на лучшую жизнь.

— Лазло, — сказал он, — я работаю над делом гильдии гномов. Оно не срочное, так что, если вы сможете принести мои извинения за задержку, я вернусь, как только…

— Нет, не вернешься, — отрезал Лазло.

Астарион моргнул.

— Что, простите?

— Собери все, что хочешь забрать с собой, — сказал Лазло. Он взял исписанный лист бумаги и сунул ему. — Вот рекомендательное письмо моему старому другу во Врата Балдура.

— Врата Балдура? Но это в сотнях миль…

— И, дай-то боги, этого будет достаточно. — Лазло всучил ему еще несколько бумаг. — Отныне ты — последний потомок малоизвестной балдурской ветви Анкунинов, только что вернувшийся из-за границы, где занимался юридической практикой.

— Я кто?

Лазло ошеломил его, заключив в короткое, яростное объятие.

— Я постараюсь удержать собак, но ты должен уехать.

— Что? Каких собак? О чем вы говорите?

Его кузен невесело рассмеялся.

— Мне жаль, Астарион. Старуха сделала тебя своим наследником.

***

— Она хотела как лучше, — говорила Баджия, пока он в панике швырял одежду в рюкзак. — Боюсь, она сильно сдала.

— Почему ты ее не остановила?

— Я останавливала ее, первые два раза. А потом она сделала это, пока я была в отъезде. Не думаю, что она до конца понимает, что именно оставляет тебе.

— Она не в своем уме, — сказал Астарион. — Я же наверняка могу оспорить завещание на этом основании.

— Лазло сделает все возможное. Скорее всего, это сработает, когда дело дойдет до Серебряной Леди, и кредиторам придется довольствоваться распродажей имущества. Но к тому времени тебе лучше быть подальше отсюда.

— Иначе они конфискуют все, что у меня есть, в счет уплаты ее долгов, — мрачно подытожил Астарион. — Возможно, включая меня самого. — За годы работы юристом и членства в Гильдии он узнал, как работают такие вещи. Долги — это то, что можно было купить и продать, и респектабельные кредиторы, ссужавшие деньги леди Эрикинии, скорее всего, были распущены, а их долги проданы другим, менее респектабельным лицам, которые попытаются их взыскать. В Сильверимуне, разумеется, было бы совершенно незаконно схватить Астариона на улице и продать, но это было бы слабым утешением, окажись он связанным по рукам и ногам на пути к аукционному блоку в Скуллпорте.

И сейчас это было слабым утешением, когда он оглядывал свою квартиру, похожую на маленькую шкатулку с драгоценностями. У нее был балкон с видом на парк, и она была изысканно обставлена под его нужды. Он годами с любовью обустраивал ее, меняя потрепанные обноски своего ученичества на лакированное дерево и вышитый шелк. Любая поверхность, которой касались кончики пальцев, приносила чувственное удовольствие.

Через считанные часы стервятники, скорее всего, растащат все это на куски. Закон реагировал медленнее, чем кредиторы, и даже в Сильверимуне владение составляло девять десятых закона.

Астарион остановился перед большой картиной маслом. Рыночная сцена, прописанная художником с такой любовью, что можно было почти почувствовать запах специй и услышать звон монет, переходящих из рук в руки. Он потратил на нее почти месячное жалованье и ни разу не пожалел ни об одном медяке. Иногда по вечерам он смотрел на нее, небрежно держа в пальцах кубок с вином, придумывая истории для каждой фигуры, даже для тех, что вдалеке были не более чем каплей краски.

Потерять ее было все равно что потерять друга. Но он вряд ли мог погрузить ее на спину вьючной лошади. Она была пяти футов в длину, а Баджия уже подпрыгивала от нетерпения.

Он бросил последний взгляд на балкон. Солнце садилось, окрашивая башни в сотни оттенков оранжевого и золотого. Вид тоже казался другом. Он чувствовал, как гнев начинает выжигать его шок, поднимаясь в горле, словно желчь.

У него были друзья, средства к существованию и жизнь. Как кто-то посмел все это отнять? И даже не из-за чего-то, что он сделал, а потому, что его прабабушка собралась умирать и настолько выжила из ума, что сделала его своим наследником.

Он даже не мог по-настоящему винить ее, как бы ему ни хотелось обвинить хоть кого-нибудь. Без нее он все еще влачил бы жалкое существование в грязи. Астарион никогда не ждал, что мир будет справедливым, но он хотя бы ожидал, что в нем будет правосудие. Зачем вообще нужны боги, законы и правительства, если не для этого? В чем смысл?

Он резко развернулся и зашагал к двери.

— Ну, пошли, — сказал он, чувствуя, как погружается во тьму, словно его слова должны были эхом отразиться из глубин. — Убираемся отсюда, пока не нагрянули шакалы.

***