— Вот здесь особенно хорошо видно.

Мне хотелось закрыть глаза.

— Не смей.

Мачеха удержала мой подбородок крепче.

— Глаза открой.

Я открыла.

— Видишь эти щёки? Видишь, как они опустились? А кожа? Мой косметолог бы за такое состояние кожи убил. И был бы прав. Поры расширены, сухость. Вся красная, как помидор.

У меня пересохли губы.

— Я плакала просто...

— А фигура? Её ты тоже наплакала? Только не говори, что ты рожала. Это не оправдание. Твои дети уже закончили школу, уехали в университет. Ты рожала, устала, занималась домом. Оправдания для дешёвок. Только Елисею от этого легче?

Мне стало жарко.

Она провела ладонью по моему плечу, задержала её на рукаве домашнего платья. Дорогого. Комфортного. Сшитого по моим меркам у лучшего портного нашего маленького города.

— И одежда эта. Посмотри. Фасон бабский, накидывает тебе ещё двадцать лет сверху.

Мачеха усмехнулась, брезгливо откинув край ткани.

— Ты жена богатого человека, а выглядишь так, будто всю жизнь драила ему офис.

Я почувствовала, как внутри поднимается стыд.

— И даже уборщицы у него красивее.

Губы задрожали.

— Регина, перестань.

— Почему? Тебе неприятно?

Мачеха улыбнулась моему отражению.

— А мне неприятно смотреть, как моя дочь сама себя довела до такого состояния. Что? Не слушала моих советов раньше, и теперь пожинаешь плоды.

Она никогда раньше не называла меня дочерью. Только по имени.

Регина провела рукой по моей талии.

Я вздрогнула.

— А теперь посмотри на меня.

Мачеха встала рядом. Она была старше меня. Отец женился на ней, когда я была подростком.

— Вот женщина богатого мужчины. Твоему отцу повезло. И я уверена в том, что он никогда мне не изменит.

Я тоже в этом уверена.

Но дело не в том, что мачеха такая замечательная.

Дело в том, что мой отец уже много лет был прикован к постели и нуждался в постоянном уходе. Пока он почти не вставал и жил среди лекарств, процедур и сиделок, мачеха тратила семейные деньги на себя: пропадала в спортзалах, делала пластические операции, записывалась на бесконечные процедуры и почти не выходила из кабинетов косметологов.

— А что до твоего Елисея... Я на твоей стороне, Марья. Ты моя дочь. Поэтому слушай внимательно. Я скажу то, что тебе не скажет больше никто.

Сказка о Царевне и семи богатырях 3

Она вытерла пальцы о платок, словно прикасалась к чему-то липкому.

— Он не уйдёт от тебя из-за той женщины. Знаешь почему? Потому что ему не нужен скандал. Ему нужна удобная вещь в доме. Ты и есть эта вещь. Тихая, привычная, как старое кресло. Сидеть на нём неприятно, а выбросить лень.

Я хотела что-то сказать, но воздуха не хватило.

— Он назвал тебя овцой. Ты слышала? Овцой. И знаешь, что самое страшное? Он ошибся только в одном. Овца хотя бы кому-то нужна. Шерсть, мясо. А с тебя что взять?

Горло сжалось так, что стало больно глотать.

— Дети? — мачеха вскинула бровь. — Ты правда думаешь, что они будут за тебя заступаться? Лиза звонит тебе, только когда ей нужны деньги. Когда она в последний раз спрашивала, как ты себя чувствуешь? А Миша? Он ни разу не остался с тобой дома в субботу. Ни разу. Потому что с тобой скучно, Марья. Ты скучная, пустая и жалкая. Они стыдятся тебя. Я видела, как они отворачиваются, когда ты начинаешь говорить.

— Это не так...

— Так. Ты же хотела правду.

Она наклонилась к моему уху. Её дыхание коснулось шеи, по коже побежали мурашки.

— Ты у отца не доченька, а наказание. Он в постели лежит, а ты даже не смогла сделать так, чтобы он гордился тобой. Он для тебя нашёл богатого мужа, а ты и того не удержала.

Что-то внутри меня сломалось с тихим, отчётливым хрустом.

Я не помню, как вырвалась.

Помню только, что зеркало осталось позади, а комната поплыла в движении.

— Куда ты? — донёсся голос Регины. — Истерики тебе тоже не идут, дорогая.

Телефон остался у неё в руках. Я даже не оглянулась.

Лестница. Холл. Холодный мрамор под босыми ногами. Я не чувствовала холода. Ничего не чувствовала, кроме жжения в груди, будто туда налили раскалённый свинец.

Моё обручальное кольцо жгло палец. Оно как наручник держало меня в этом доме двадцать лет. Чтобы выйти на воздух, я сдернула его с пальца, собираясь просто отложить... в карман, на тумбу, в сумку...

Но кольцо выскользнуло из моих рук, упало, а я не стала его поднимать.

Схватила ключи от машины с журнального столика и, накинув шлëпки, помчала на улицу. К припаркованной у дома машине.

Первое, что врезалось в нос, когда я упала за руль — запах кожи и его одеколона.

Грудь сдавило, я хватала воздух, а он не шёл внутрь. Слёзы заливали лицо, затекали в рот, на подбородок.

Я рыдала так, что тошнило, что болели рёбра, что перед глазами плыли чёрные пятна.