— Не пялься, — голос бабушки прозвучал прямо за спиной, отчего я вздрогнула. Я даже не слышала, как она вошла. — Это Артур. Он не из твоего мира, Есения. Здесь у нас свои границы. Это не сказка, и здесь нет принцев для таких, как ты. Есть только хозяева и те, кто на них работает.

Затем она вышла, захлопнув дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Я осталась одна в темноте, которая начинала сгущаться за окном. В комнате пахло чужими правилами и невысказанным запретом. Здесь, в особняке, где доброта граничит с клеткой, я должна научиться выживать.

Я подошла к своей сумке и достала треснувшую рамку. На меня смотрели мама и папа. Они все еще улыбались — настоящей, живой улыбкой, которой, наверное, никогда не было у Елены Александровой. С трепетом прижала рамку к груди и позволила себе первый вдох.

Я не хотела быть чьим-то «проектом» или благодарным питомцем.

Глядя на воду бассейна, где Артур снова выныривал на поверхность, я поняла, что эта «золотая клетка» уже начала затягивать меня в свои сети. Каждый кирпич этого дома был пропитан чужим величием, а я была лишь пылинкой, которая случайно попала в этот идеальный механизм. Легла на кровать, сжимая в руках края одеяла, и закрыла глаза. Мне снился дом, в котором я была счастлива, но меня уже ждал завтрашний день, который должен был принести только новые уроки смирения. Мой внутренний мир, уютный уголок, где я могла быть собой, медленно разрушался, оставляя на месте пустоту, которую я должна была заполнить чем-то другим. Ненавистью? Амбициями? Или просто желанием сбежать?

Этой ночью я поняла, что больше никогда не буду прежней. Этот дом — Александровых — уже начал менять меня. Он показал мне, что жизнь — это не дар, а сделка. И я, Есения, тринадцати лет от роду, уже была частью этой сделки, даже если ещё не знала её условий. Я смотрела в потолок, и мне казалось, что стены особняка сужаются, сжимая меня в тисках. Завтра будет новый день. Завтра мне придется надеть маску, которую от меня ждут. Но внутри, в самой глубине души, я уже готовила свое оружие.

Тишина особняка казалась мне теперь не мирной, а хищной. Она ждала, когда я сломаюсь и приму их правила, когда стану еще одной «безупречной тенью». Но я не собиралась сдаваться, ни сегодня, ни завтра. В моей душе еще теплилась искра того дома, который был моим. И пока эта искра горела, я не была побеждена.

Первая ночь в особняке Александровых стала для меня испытанием, которого я не ожидала. Когда дом погрузился в сон, он не стал тише — он начал «дышать». Старое здание издавало странные, пугающие звуки: скрипы паркета, гул вентиляции, отдаленные шорохи, которые в моем воображении превращались в призраков прошлого. А я лежала, глядя в темноту потолка, и чувствовала себя бесконечно маленькой, запертой в коробке, обитой бархатом, но холодной, как склеп.

Мои мысли постоянно возвращались к последнему вечеру дома. Мы ехали с мамой из магазина, и папа шутил, пытаясь развеселить меня после провальной контрольной по математике. В машине играло старое радио, и мама подпевала, не попадая в ноты. Тот вечер был таким обыденным, нелепо счастливым, что сейчас, лежа в этой чужой постели, я хотела закричать от боли. Как это возможно? Как мир мог продолжать вращаться, если мои мама и папа больше не видели этого неба?

Я встала с кровати и подошла к окну. Ночной сад выглядел как декорация из готического романа. Тени от деревьев тянулись к окнам длинными, костлявыми пальцами. Я видела, как в глубине сада, в свете тусклых фонарей, гулял сторож, но для меня это было лишь подтверждением того, что я — в тюрьме. Здесь даже уединение было иллюзией.

Мои мысли переключились на бабушку. Мы никогда не были близки. Она всегда была где-то на периферии нашей жизни — редкие звонки и поздравления с днем рождения, сухие наставления маме о том, что нужно «жить по средствам». Теперь, когда её образ жизни — жизнь прислуги в доме богачей — стал моей реальностью, я чувствовала к ней странную смесь жалости и раздражения. Она так отчаянно цеплялась за этот дом и крохи внимания хозяев, что это казалось мне унизительным. «Здесь работают, а не живут», — говорила она. Но ведь жизнь — это не только работа. Жизнь — это право принадлежать себе.

Я подошла к шкафу, где висели мои немногочисленные платья. Они казались здесь нелепыми, какими-то детскими, совсем не подходящими к величию дома и статусу хозяев. Я представила, как завтра буду спускаться по этой лестнице и буду чувствовать на себе любопытные взгляды слуг, которые наверняка шептались обо мне за спиной. «Внучка экономки». Это клеймо. Оно будет преследовать меня до тех пор, пока я не найду способ вырваться.