Я шла за ней, вцепившись в ремешок сумки так, что побелели костяшки. Внутри меня всё кричало о том, что я хочу домой. В нашу маленькую квартиру с запахом книжной пыли, с теплым светом торшера, с мамиными пригоревшими блинами, которые мы ели воскресным утром, смеясь над мелкими неудачами. В наш мир, который был настоящим. Где я была дочерью, а не «довеском» к экономке. Где любовь была бесплатной, а не купленной ценой молчания.

Когда мы вошли в холл, я едва не споткнулась. Мраморный пол блестел так, что в нем отражалась гигантская люстра, похожая на застывший водопад из кристаллов. Вокруг было столько пространства, что оно казалось чужим и враждебным.

— Анна Николаевна? Вы вернулись? — раздался мягкий, мелодичный голос сверху.

На лестнице появилась женщина. Она выглядела безупречно: тонкие черты лица, идеально уложенные волосы, платье, которое стоило больше, чем весь мой гардероб. Она спустилась вниз, и я невольно сжалась, стараясь стать как можно меньше, раствориться в этом блеске.

— Елена Александровна, — бабушка склонила голову, и я впервые увидела, как её уверенная осанка сменяется подобострастием. Это зрелище ударило меня больнее, чем осознание сиротства. Моя бабушка, которая показалась мне скалой, здесь превращалась в пыль. — Простите за задержку. Вот, привезла внучку.

Женщина подошла к нам, и от неё пахло дорогими духами — чем-то сладким, с нотками свежести и уверенности в себе. Она остановилась прямо передо мной и на секунду прикрыла глаза, изображая театральную печаль.

— Ох, бедное дитя, — прошептала она, и её голос был настолько участливым, что я едва не поверила в искренность. Она протянула руку и осторожно коснулась моего подбородка, заставляя поднять взгляд и посмотреть на себя. Её пальцы были прохладными и невероятно мягкими. — Такая маленькая и несчастная. Боже, сколько боли в этих глазах.

Я молчала. В её глазах я видела не жалость, а какое-то странное удовлетворение — словно она подбирала с улицы бездомного котенка, чтобы украсить им свой сад. Я чувствовала себя экспонатом в её частной коллекции добродетели.

— Анна, вы же знаете, я не могла позволить вам оставить её в детском доме, — продолжала Елена, улыбаясь мне как фарфоровой кукле. — Есения, верно? Ты будешь жить здесь. У нас прекрасная библиотека, отличная школа. Мы позаботимся о тебе, как о родной. Ты ведь теперь часть нашего дома.

— Спасибо, — тихо выдавила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой фальшивой доброты. Я хотела сказать, что не хочу быть «родной», что я хочу просто быть собой, но слова застряли в горле.

— Ну же, улыбнись, — её пальцы чуть сильнее сжали мой подбородок, напоминая тиски, скрытые бархатной перчаткой. Она смотрела прямо мне в душу, и я видела, что за её улыбкой скрывается расчет. — У тебя теперь всё будет: одежда, еда, образование. Ты только будь послушной девочкой. Анна Николаевна очень предана нам, и мы не хотим разочаровываться в её семье. Понимаешь? Твоя бабушка — наш самый верный и доверенный человек. И ты станешь такой же.

Она отстранилась, поправила мой воротник так, словно я была не живым человеком, а вещью, которую нужно привести в порядок. В этом жесте было столько пренебрежения, что я с трудом сдержала слезы.

— Анна, проводи её в комнату. Пусть отдохнет. И дай ей чего-нибудь вкусного из кухни, она выглядит такой изможденной. Ты ведь хочешь, чтобы она выросла настоящей леди, не так ли?

Когда Елена ушла, грациозно ступая по мрамору, бабушка выпрямилась. В её глазах не было никакой нежности. Она посмотрела на меня так, будто я была её главным проектом, который требует немедленной коррекции.

— Ты слышала её? Она проявила к нам невиданную милость. Ты должна быть благодарна, Есения. Здесь нельзя быть просто ребенком. Ты должна соответствовать уровню этого дома. Никаких капризов, никаких расспросов. И помни: доброта Александровых — это их право, а наша обязанность — отвечать за неё преданностью.

Она повела меня в цокольный этаж. Комната оказалась маленькой. Стены выкрашены в нейтральный бежевый цвет, кровать застелена идеально белым покрывалом. Никаких личных вещей, никакой истории. Окно выходило в сад, где виднелся край бассейна и белые шезлонги, на которых сейчас отдыхало солнце. Я подошла к стеклу. В этот момент из дома вышел парень. Он не заметил меня, просто прошел мимо, направившись к бассейну. На нем были лишь плавки, и солнце играло на его широких, загорелых плечах, на каждой мышце, которая напрягалась при движении. Он был старше меня, но не больше 20-ти лет, и уже казался хозяином этого мира, человеком, которому дозволено всё.

Я смотрела, как он прыгает в воду, и чувствовала, как внутри меня разрастается странное чувство. Похожее на смесь страха и притяжения к человеку, который даже не знал о моем существовании. Он был воплощением всего того, что я ненавидела: богатства, пренебрежения, надменности. Но одновременно с этим он был самым ярким пятном в этом сером особняке.