Прежде чем она успела ответить утвердительно, он поспешил продолжить:

— Около десяти лет назад Дальняя Пограничная Пелена образовала быстрорастущую шпору. Видите ее здесь, эту узкую ниточку? Она выходит из Пелены вот здесь, к востоку от сторожевого поста Дальнего Пограничного Бдения. Она тянется на десятки лиг к югу через провинцию Лесоповал и больше похожа на реку, чем на что-либо другое. Как змея, извивающаяся по сельской местности! Она пересекает несколько обычных дорог. Это вынудило местных жителей делать большие крюки, что нарушило торговлю и сбор урожая в восточной части провинции. Если вы направляетесь в Лесоповал и будете проезжать мимо Манора Пелис на север, вы сможете увидеть ее со сторожевой башни. Она проходит совсем рядом с Манором. Вы направляетесь в ту сторону?

Вот и началось выяснение информации.

Элен сказала:

— Я впечатлена тем, как вы, геодезисты, все время ходите по земле. Каждые три года интендант получает новый набор имперских карт, и там всегда есть что-то новое.

Улыбка Берри стала шире.

— Да! Мы никогда не останавливаемся, потому что Пелена никогда не останавливается. За исключением одного места. — Он указал на ближайшую к ним Пелену, расположенную в нескольких днях пути к северу от того места, где они сидели за столом с хрустящим угрем и медовым пивом. — Вы знаете, что границы Плоской Пелены совсем не изменились за сто лет? Это единственная известная нам Пелена, которая не выросла и не уменьшилась со времен первого подъема. Никто не знает почему.

Ее отказ отвечать, казалось, прошел мимо его внимания. Заинтересовавшись, она попробовала кое-что выяснить.

— Я знаю только об одной Пелене, которая полностью исчезла. Запустение.

Его улыбка сменилась угрюмой гримасой. Он откинулся на спинку стула, плечи поникли, и он вдруг стал выглядеть слишком усталым, чтобы сидеть прямо. Схватив кружку, он допил остатки пива, хлопнул ею по столу и крикнул:

— Кавна! Еще пива!

Женщина оглянулась и заметно вздохнула. Она не спешила подходить.

Что-то было не так. Элен спросила:

— Вы бывали в Запустении?

Берри тщательно вытер руки носовым платком — его самым чистым предметом, не считая карты, — и расставил руки ладонями вниз, чтобы очертить область карты, границы которой были тщательно заполнены, а центральная область оставалась пустой.

— Я потерял там своего лучшего друга, — тихо сказал он. Он взял кружку, увидел, что она пуста, и поставил ее обратно. Он не притронулся к еде.

— О. — Она обнаружила то, чего не ожидала, что-то раненое и болящее. Это эхом отозвалось в ее собственном сердце.

Он продолжал бормотать, не дожидаясь подсказки.

— Этот шрам у вас на шее — не хочу показаться грубым, — он напоминает мне о нем.

— Почему? — осторожно спросила она.

Он, казалось, не расслышал вопроса.

— Он был очарован Запустением. Продолжал ходить туда, хотя все знали, что это опасно. Это ужасное место, знаете ли. Дикое и беспорядочное. Ориентиры никогда не остаются на одном месте. Я был там всего дважды, но он возвращался в него снова и снова. В последний раз он так и не вернулся. Я поклялся никогда не возвращаться туда, но мне пришлось идти по следу, который он оставил. Мы оставляем знаки, которые могут прочитать другие геодезисты.

Элен и не подозревала об этом!

— След, который он оставил, заканчивался тупиком у отвесной скалы. Там я нашел это, последнюю частичку его памяти на всем белом свете.

Он вытащил медный диск на кожаном шнурке, который носил на шее. Как ни странно, от диска исходил аромат, который навел ее на мысль о полях сон-цветов, дремлющих под летним солнцем. На нем была вырезана стилизованная молния. Линия была неровной, а не волнистой, как ее шрам, но углов было примерно столько же. Даже для пьяного, скорбящего мужчины было не так уж сложно понять, что эти двое похожи друг на друга.

— Молния — это наш знак. Когда мы были мальчишками, мы использовали ее для сообщений, замышляя проказы. — Он наклонился ближе, выдыхая запах пива. — Он все еще жив, я уверен в этом. Он оставил диск, чтобы отметить свой путь. Он провалился в скалу и не был уверен, что сможет выбраться обратно. Все говорят, что я заблуждаюсь. Никто больше не хочет о нем говорить. Говорят, это плохая примета. Он последний геодезист, о котором известно, что он пропал в Запустении. Я последний, кто вошел туда и вышел оттуда живым.

— Как его зовут? — спросила она.

В страдальческой улыбке Берри было столько горя, что было больно видеть его на лице.

— Рото. Какой же он дурак. Вечно спотыкается о собственные ноги. Я люблю этого человека.

Ее гадюка зашевелилась. Была ли это изнурительная тоска Берри по своему пропавшему другу, которая пробудила это чувство? Или его все еще живущая печаль нашла отклик в ее сердце, потому что разве она сама не улыбается точно так же, когда ее скорбь по Ао резко всплывает на поверхность ее мыслей?