— Но это странно, потому что в этом звуке есть какой-то беспорядочный, рассеянный оттенок. Скорее, это шипение, похожее на пар, выходящий из трещин в крышке кастрюли.

— Пар выходит из трещин? Это было слишком обыденное сравнение для слов, которые звучат так зловеще.

Его взгляд опустился и пронзил ее, словно острие когтя. Она чуть было не сделала шаг назад, но вовремя остановилась, чтобы не проявить подобную слабость.

— Тебе было бы не так весело, если бы ты осознавала опасность, — резко сказал он. — Но, боюсь, что те, кто сейчас бродит по этим землям, забыли все, что происходило до того.

— До того… чего?

— До Зыбкого Прилива и Глухого Ветра. До того, как Влекомый Копьями Шторм сломал кости и сухожилия наших жизней, чтобы победить нашего врага. Это был единственный способ спасти то, что мы могли, и сохранить остаток, чтобы защитить наших потомков.

— Ничто из этого для меня ничего не значит.

— Неужели прошедшее время так основательно стерло правду из памяти наших потомков?

— Если «зыбкий прилив» и «глухой ветер» случались на самом деле, то они, должно быть, происходили давным-давно, в стране, сильно отличающейся от этой. В наши дни нами правит Империя Спокойствия. Дороги ведьм — я имею в виду имперские дороги — и их стражи защищают нас от Пелены и ее Спор. Имперская армия искореняет бандитов и воров и защищает землю от Морских волков и Кровавых волков. Имперские магистраты оказывают помощь тем, кто страдает от голода, зимних штормов и летних пожаров, наводнений, бурь, лавин и множества других стихийных бедствий. Юстициарии следят за соблюдением закона. Храм Сердца и его целители ухаживают за теми, кто заболевает, и открывают путь умирающим. Теургисты выполняют приказы дворца. Что касается остальных опасностей, которые преследуют и мучают людей изо дня в день, они самые обычные.

Его пристальный взгляд заострился, в нем промелькнула сардоническая нотка.

— Обычные?

— То, как люди относятся друг к другу. Жадность. Гнев. Вожделение. Зависть. Гордость. Жажда власти. Стремление к насилию. — Она не смогла удержаться от замечания, призванного поколебать его холодную уверенность. — Но, возможно, благородные и блистательные люди древности никогда не страдали от таких заурядных пороков.

Он рассмеялся с явным удовольствием.

— Я бы никогда не стал приписывать себе такую добродетель. Я не настолько глуп и не настолько тщеславен. Хотя не все из тех, кто когда-то знал меня, согласились бы с этим!

Она вздрогнула, потому что люди, которые могли посмеяться над собой, были ее слабостью; она слишком быстро доверяла им и слишком дорого за это платила. Не в этом ли опасность призраков? Они были привлекательны именно потому, что не были живыми, и все же окутывали своих жертв своим вкрадчивым присутствием, зная, куда нанести удар, в то место, где сердце наиболее уязвимо.

Что, если по какой-то неведомой ей магии, призрак стал живым, как понимали слово живой она и все те, кто ходил по земле? Когда она подумала о голове зверя, которую нянчила в руках статуя, она спросила себя, был ли он вообще человеком.

Она потерла зудящее предплечье, осознав, что сделала это, и приготовилась к тому, что он скажет дальше, он, который видел слишком много.

— Я не знаю эту Империю Спокойствия. Спокойствия. Ха! Такое утверждение намеренно вводит в заблуждение. Или, возможно, это действует как мягкая угроза. Правители любят говорить так, чтобы их власть казалась безобидной.

Она улыбнулась в знак согласия, поймала себя на том, что делает это, и поняла, что призрак гораздо опаснее, чем казалось на первый взгляд. Но он не был сосредоточен на ней, не как на добыче. У нее сложилось впечатление, что он обсуждал ситуацию, пытаясь разобраться в ней, как человек, очнувшийся от глубокого сна и пытающийся вспомнить, где он находится и как сюда попал.

— Кровавые Волки. Морские Волки. Настоящий пир врагов! Радость воинам, которые смело бросаются в погоню! Что касается остального, то каждый храм — это сердце, а каждое сердце — храм, так что, возможно, помощница-курьер, ты намеренно говоришь загадками, чтобы сбить меня с толку.

— Вовсе нет! — возразила она слишком поспешно.

Внезапно он поднял руку, призывая к тишине. Он отступил на шаг, вздернул подбородок и прищурился, прислушиваясь.

Копье ужаса пронзило ее грудь. Элен затаила дыхание и тоже прислушалась.

Постепенно тающий звон колокола вылился наружу, становясь все более неровным по краям, пока она не услышала, словно с невероятного расстояния, шум, который мог быть шипением поднимающегося пара или, возможно, грохотом шторма, дующего из-за горизонта.

— Я слышу эхо Зыбкого Прилива и Глухого Ветра, — хрипло сказал он. — Как и опасались старейшины. Это действительно дурное предзнаменование. Я должен исследовать, что это значит.

— И что это значит?

Он изучил стены, словно надеялся найти способ разорвать магическую цепь, удерживавшую его на мысу. Затем он перевел на нее глаза, похожие на темные омуты, слишком глубокие, чтобы в них можно было проникнуть.