— Думаю, ты к этому привыкла. Я рад, что на этот раз ты позволила мне пройти с тобой весь маршрут. Это действительно помогло мне осознать, что я хочу работать курьером не больше, чем сапожником. Кто-нибудь знает, кем хочет стать? Или это только я не знаю?

— Ты ищешь свой путь.

— Но мне больше не разрешено откладывать. Почему обязательно должно быть семнадцать? Раньше мне казалось, что этот день никогда не наступит, что у меня еще есть время все обдумать, а теперь все так спешно. Если я не подам Заявление на этой неделе, меня назначат. Возможно, так будет лучше. Просто пойти туда, куда мне предложит юстициарное управление.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожал плечами, как обычно делал, когда был маленьким и расстраивался из-за проблем, которые не мог решить.

— Я не могу иметь то, что хочу. Чтобы вступить в имперский орден в качестве кого угодно, кроме простого слуги, нужно родиться в Маноре. Что ж, конечно, это правда, что каллиграфы открыты для всех, но у нас никогда не хватало денег, чтобы оплатить мое обучение, необходимое для получения квалификации. Это было бы не так уж плохо. Составление контрактов красивыми буквами.

Она удивленно приподняла брови. Это был первый раз, когда он упомянул о стремлении вступить в Императорский Орден Каллиграфов.

— Возможно, но если ты считаешь, что работа помощника-курьера скучна, то мне остается только гадать, не покажется ли тебе через месяц утомительной такая кропотливая работа. К тому времени будет уже слишком поздно, жребий брошен, и твоя жизнь уже установлена.

— У вас с мамой все было не так, — раздраженно пробормотал он. — Вы даже выросли не здесь. Вы сами нашли себе место после достижения возраста, когда принято Заявлять. Почему я не могу исследовать и попробовать больше вещей, прежде чем остановиться?

— У нас были необычные обстоятельства. Только поэтому мы пришли в Привал Орледдер в разгар нашествия смертельных Спор. У нас были полезные навыки, и местные жители отчаянно нуждались в помощи. Вот почему нас пригласили остаться. В противном случае двум женщинам и малышу на руках было бы предоставлено обычное гостеприимство на три ночи, а затем им пришлось бы двигаться дальше.

Он, конечно, слышал эту историю и раньше. Но сейчас он спросил:

— Тебе когда-нибудь хотелось продолжить путешествовать? Повидать что-нибудь еще в империи?

Она закрыла глаза, проглатывая приступ боли и ужаса. Конечно, прошлое не могло их догнать. Какое было дело прошлому до скромного Привала Орледдер и его незначительных обитателей?

— Мне здесь хорошо, Кем. Как и раньше твоей маме. Особенно ей. Мне нравится быть курьером. Она была хорошей акушеркой. Люди ее уважали.

Он вытер глаза.

— Хотел бы я быть таким, как она, каким она хотела меня видеть. Но я не могу.

— Я знаю. — Она провела рукой по его волосам. — Ты такой, какой есть. И я люблю тебя за это. Она тоже любила.

— Правда? — тихо спросил он.

— Она не всегда знала, как это показать. Ты же знаешь.

— Знаю, — вздохнул он с юношеским отчаянием. — Йоф собирается Заявить, что хочет стать архивистом и пройти обучение в ордене в Кресте Илвивайнд. Он сказал, что я могу пойти с ним и попробовать себя там в качестве слуги. Он говорит, что у архивистов не такие строгие должностные требования, как у смотрителей и инженеров. Он говорит, что иногда Имперский Орден Архивистов набирает многообещающих слуг, чтобы они стали новичками. Но Илвивайнд Кросс такой далекий и такой большой, и в нем так много людей. А что, если они всю жизнь продержат меня в качестве прислуги, и я буду подметать полы и убирать уборные? Я бы предпочел стать сапожником. Но ничего другого для меня нет. Ничего, ничего, ничего.

— Наберись терпения. — Она помолчала, глядя на него.

Он широко зевнул, когда подействовали расслабляющие свойства настойки.

— Все уладится, — успокаивающе сказала она, желая, чтобы он поддался усталости, а не боролся с нею.

— Я надеюсь на это. — Его веки затрепетали.

Очень вовремя. Он лег, положив руки под голову вместо подушки, как раз тогда, когда край луны показался над восточной стеной. Через несколько мгновений он заснул.

Элен поставила чайник на каменную плиту у очага и встала, твердо стоя на дорожке. Она терпеливо стояла, наблюдая за сменой света и теней по мере того, как луна медленно поднималась, словно лампа, пока не оказалась достаточно высоко, чтобы осветить глубину двора. Лунный свет растекся ломаными завитками по внутренним стенам, опускаясь к земле. Там, где тонкий луч света пронзал темноту, тени вокруг него колыхались. Казалось, они обретали материальность и, подобно воде, струились по стенам. Здесь была опасность, но в то же время и красота. Жизнь была такой хрупкой, что она решила принять красоту, которую нашла, даже когда та граничила с угрозой. Она собралась с духом.

Из-за проема, ведущего наружу, послышался резкий скрежет камня о камень, который медленно приближался. В арке показалась темная фигура, как будто одна из статуй тащила свой вес вниз по тропе и вверх по ступенькам. Однако физическая статуя не могла пройти через проем.