Струя полилась белая. Молочная, густая, медленная. Чашка наполнялась долго, и запах пошёл раньше, чем она наполнилась.

Запах был… приятный. Как запах квартиры, в которую входишь с мороза. Батарея горячая, на ней сохнут варежки, из кухни тянет хлебом, кто-то включил свет в коридоре. Это был запах, из которого детство состоит процентов на семьдесят. Денис, разувайся, руки мыть.

И под этим, под уютом, если принюхаться, лежало что-то ещё: беззащитность. Запах того, что дверь не заперта. Что внутри спят и можно войти без приглашения.

У меня по спине прошло холодом, и поясница заныла так, как ноет в самые плохие ночи. Кулон у Леры покрылся инеем целиком, за секунду, с хрустом, и она отступила на шаг от стойки. За «Дошираком» зашипели так, что упала пачка. Даже Фина, которая вернулась к банкам, остановилась и повернула голову к чашке, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не понял.

— Не пейте сами, — повторил я сипло. — Теперь понятно, почему.

— Это ж натурально объявление, — Лера говорила медленно. — «Лёгкая добыча. Адрес прилагается».

— Отлично. Нам как раз нужно, чтобы адрес нашли.

Чашку я нёс на вытянутой руке, как несут что-то, что может протечь. Поставил в стальной лоток ночного окошка. Пар с неё шёл вверх ровным столбом и упирался в бронестекло. Я нажал на рычаг, лоток с лязгом выехал наружу, и чашка оказалась на улице, под козырьком, на ледяном металле, в двух шагах от тумана. Пар сразу повело в сторону, потянуло вдоль фасада, в сторону сквера, в сторону гаражей. Туман там, где его коснулся пар, как будто стал гуще.

— Готово, — сказал я. — Теперь расстановка.

Расставлял я быстро, потому что время шло, и потому что если думать дольше, начнёшь думать о том, что именно мы делаем. Лера за прилавок, присела на мой ящик, рука под столешницу, на красную кнопку «Паука». Восемь стальных лап над дверью в подсобку висели, сложенные, как спящий краб.

— Если из моей подсобки начнут доноситься странные звуки, сразу жмёшь. Не ждёшь меня, не зовёшь, жмёшь. Котю хватаешь первым.

— А ты?

— А я успею. Или нет. — я посмотрел на неё. — Лера, если я не успею, значит, кнопку всё равно надо было жать.

Она не ответила, только кивнула и положила вторую ладонь поверх первой, как будто кнопку надо было держать двумя руками.

Фина встала в коридоре. Я указал ей на угол между залом и проходом к щитовой, туда, где тень от стеллажа закрывала почти всё, и она шагнула в эту тень и перестала существовать. Просто перестала: я знал, что она там, я видел, как она туда вошла, и всё равно не мог различить ни силуэта, ни швабры. Только иногда в темноте проступало что-то голубое, когда она моргала.

— Задача, — сказал я в темноту. — Оно войдёт. Ты ждёшь, пока оно пройдёт мимо тебя к прилавку. Потом берёшь и несёшь в щитовую. В люк. Не раньше, чем пройдёт. Поняла?

Из тени кивнули. Я понял это по тому, как голубое моргнуло два раза.

— И последнее, — я повернулся к стеллажу за спиной. — Толик.

— Я весь внимание, командир! — банка развернулась ко мне сама, рассол плеснул. — Чё делать? Давай я с ним побазарю, я умею, я на районе всех знал!

— Ты шумовая граната.

— В смысле?

— В прямом. Когда оно будет внутри, ты орёшь. Всё, что знаешь. Громко, обидно, не останавливаясь. Чтобы оно смотрело на тебя, а не в коридор.

Толик задумался. Это было видно: брови сошлись, глаза остановились.

— То есть я буду оскорблять неизвестного крупного мужчину, — сказал он наконец, — из банки. Без рук. При том что он уже злой.

— Да.

— Денчик, это самое честное задание за всю мою жизнь. — он сплюнул сквозь зубы, слюна поползла по стеклу изнутри. — Поворачивай меня к двери, я разогреюсь.

Я развернул банку. Выключил верхний свет в зале, оставив только прилавок и красноватый дежурный над дверью. Потом подтянул к себе терминал, открыл окно с видеотрансляцией фасадной камеры и врубил аномальный режим.

Картинка не изменилась, но туман на ней стал прозрачным, как мутная вода, в которой включили фонарь. И в этой воде ходили фигуры.

Красные. Тёплые по контуру, как на тепловизоре, но очертания были неправильные: слишком длинные руки, слишком много суставов, у одного вообще не было головы, её заменяло что-то вроде высокого стоячего воротника. Они двигались по Веретейскому тупику так, как ходят люди в три часа ночи по спальнику: по делам, в свою сторону, не глядя по сторонам.

Один тащил что-то похожее на мешок. Двое шли вместе, медленно, как после смены. Обычная ночная жизнь, которую я никогда не видел целиком, только по одному, через окошко.

Таймер над картинкой показывал 41:17.

И тут один из них остановился.

Красная фигура у самых гаражей застыла посреди шага. Повернула бесформенное нечто, которое у неё было вместо головы, медленно, как антенну. В сторону козырька. В сторону чашки, от которой на картинке поднималась тонкая белая ниточка пара.