Я никогда не слышал, чтобы так выли. Не голосом, у этой штуки не было голосовых связок, а всем телом сразу, как воет металл под напряжением. Из дверного проёма ударил белый пар. Едкий, плотный, он поплыл по коридору на уровне колен. И запах был такой, что у меня сразу заслезились глаза: общественный туалет на вокзале и жжёное мясо, смешанные в равных долях.

Фина застыла в проёме. Я подошёл сзади, зажав нос рукавом, и посмотрел через её плечо.

Тварь лежала посреди пола, в луже. Ведро валялось рядом, перевёрнутое, и из него ещё вытекало. То, что было серой кожей, покрывалось пузырями, пузыри лопались, и под ними не было ничего, кроме серой пены, которая ползла по полу к душевому поддону, к моему новому душевому поддону, и уходила в сливной трап с бульканьем, как разбавленный кефир.

Лапы ещё дёргались, но становились короче с каждой секундой. Кольцо зубов сжалось в последний раз и осело внутрь, как проколотый мяч.

Через полминуты на полу остались только ведро, лужа и несколько зубов, мелких, похожих на рыбьи косточки.

Фина медленно опустилась на корточки. Она посмотрела на кафель в кабине, на тот самый кафель десять на десять с идеальными швами, на который попали брызги. Те уже разъедали затирку, оставляя мелкие рыжие точки. Потом подняла глаза на меня.

Я видел это лицо у неё впервые. Не растерянность, не вопрос. Настоящий ужас, детский, непоправимый, как у ребёнка, у которого на глазах разбили чашку, а чашку уже не склеишь. Нижняя губа у неё дрогнула.

— Не твоя вина, — сказал я быстро. — Это не ты сделала. Оно само. Слышишь? Ты всё правильно. Это оно пол испортило.

Она не ответила. Протянула руку и поставила ведро ровно, донышком вниз, в центр лужи. Как будто от этого хоть что-то могло стать лучше.

Таймер, вспомнил я. Таймер идёт.

Назад в зал я бежал. Верхняя половина так и лежала лбом на прилавке, пальто на ней обвисло пустым мешком. Из-под пальто торчали два отростка, вялых, пустых внутри, как чулки.

Терминал никак не реагировал, за смерть Гостя меня не штрафанул. Что, в принципе, логично, ведь Гость ещё жив, а то, что растворилось в белизне… ну это выходит или питомец или «заяц», за которого кассир ответственности не несет.

— Фина! Это в люк!

Она кивнула. Подняла верхнюю половину за шиворот одной рукой, как поднимают мокрую куртку, и понесла по коридору в щитовую. Я шёл следом и смотрел, как пустое пальто волочится по полу, и думал о том, что чистого выхода тут процентов сорок, не больше, и жаба внутри меня уже заранее сжалась.

Люк в полу щитовой светился тускло-красным, как конфорка на малом огне. Клеймо «1978» на чугуне пульсировало в такт стуку снизу. Фина присела на корточки у края, посмотрела на меня. Я кивнул. Она разжала пальцы.

«Пальто» провалилось без звука. Внизу коротко вспыхнуло, из люка пахнуло горячим, с привкусом железа и зачем-то корицы, и стук изменился. Стал чуть чаще на несколько секунд, как будто там внизу что-то проглотили и прислушались к себе.

Я вернулся к терминалу. На экране уже висело новое окно.

[БИОМАТЕРИАЛ ПРИНЯТ.]

[ПОЛНОТА СУЩНОСТИ: 41%. ВТОРИЧНЫЙ КОМПОНЕНТ УТРАЧЕН (ХИМИЧЕСКОЕ РАЗРУШЕНИЕ). СУБСТРАТ НЕ ЗАЖЖЁН.]

[НЕДОСТАЮЩИЙ ОБЪЁМ БУДЕТ ВОСПОЛНЕН ЗА СЧЁТ ОТВЕТСТВЕННОГО ЛИЦА.]

[ПОЧКА ЛЕВАЯ: В СИЛЕ.]

[00:24:12]

[ШТРАФ ЗА СМЕРТЬ ГОСТЯ: 50000р]

Да твою мать…

Я перевёл взгляд на окошко камеры. Веретейский тупик лежал пустой до самых гаражей. Туман стоял ровно, никто в нём не двигался, никто не поворачивал голову на запах. Чашка на лотке продолжала парить, и пар её тянуло вдоль фасада в сторону сквера, и никому до него не было дела. Красных фигур на картинке не осталось ни одной. «Заря», похоже, объяснила всем в радиусе квартала, что к Магазину сегодня лучше не подходить.

Я сел на ящик.

Ладно. Ладно, Денис. Давай по-честному.

Почка одна из двух. Это как рука: с одной тоже живут, носят сумки, даже на кассе работают. Неудобно, конечно. Сдачу считать одной рукой медленнее. Но почка даже лучше руки в этом смысле, потому что рука снаружи и всем видно, а почка внутри, никто не заметит. Хочешь, не говори никому. Ходи себе с одной.

И вообще, почки пересаживают. Это обычная операция, её делают в каждой второй больнице. Накоплю денег, найду донора, вставлю себе обратно. Другую, не свою, но какая разница. Почка она и есть почка, у неё даже эмоций нет.

Наверное.

Я поймал себя на том, что уже минуту разглаживаю на колене складку джинсов, одну и ту же, и она не разглаживается.

— Денчик, — сказал Толик сзади. Голос у него был непривычно тихий для банки. — Слышь. Ты это. Не ссы, а.

— Я не ссу.

— Вижу я, как ты не ссышь, ты на штаны смотришь уже пять минут как в телевизор. Ты на меня глянь. Туловища нет, печени нет, рук нет, ног нет, олимпийку зажали. И чё? Я на позитиве. Сижу вот, с девушкой твоей переглядываюсь, рассол свежий. Жизнь, братуха.

— Она не моя девушка.

— Да какая разница. Я к чему веду: почка это ваще не вопрос. Зато тебя теперь в армию точно не возьмут! Ни одна комиссия. Эта твоя баба из Промтеха с зачёткой придёт в понедельник, а ты ей раз, справку. Утрётся.

— Толик.

— А?

— Спасибо.