За бронестеклом, снаружи, под козырьком, стояли двое. Нет, уже трое. Я видел их не силуэтами в тумане, а вплотную: что-то прижалось к стеклу амбразуры с той стороны… тот самый высокий стоячий воротник, из-под которого торчали мокрые тонкие пальцы. Они уже ощупывали решётку, как слепой ощупывает дверь. Рядом в рольставни что-то упёрлось, и перфорация потемнела ровно в тех местах, где должны быть ладони. Только ладони были размером с поднос.

И за ними, в глубине, медленно, не торопясь, подходило что-то большое…

Я опустил правую руку под прилавок. Пальцы нашли тумблер «Зари» на ощупь, рядом с подпружиненным колпачком «Паука»…

Свет.

…Сквозь перфорацию рольставней в зал ударили фиолетовые потоки, пол под ними стал белым, а тени за «Дошираком» и под стеллажами стали чёрными, как дыры. Снаружи раздался звук… Так шипит раскалённая сковорода, когда её суют под кран. Одно общее, синхронное шипение, в котором слились все, кто стоял за стеклом.

Секундная стрелка хронографа отщёлкнула деление. Ещё одно. Я вернул тумблер.

Одна и восемь. Я проверил по стрелке потом, уже когда отпустило.

Запах в зале стал другим, озоновым, как после грозы, и к нему примешалось что-то жирное и палёное.

За стеклом больше никого не было. Только чашка на лотке, всё так же парящая. На мокром асфальте под козырьком осталось несколько пятен, чёрных, маслянистых, с рваными краями. Как будто кто-то вылил старое масло из поддона и размазал ногой. Туман над пятнами дрожал. Веретейский тупик снова был пуст.

Пальто внутри даже не вздрогнуло. Только пока я смотрел на улицу, оно успело уехать вправо, и теперь стояло почти у торца прилавка, там, где я зашёл, и смотрело не на меня, а на точку между моими лопатками.

Я повернулся к нему всем корпусом. Заставил себя улыбнуться.

— Так что по паспорту, гражданин?

— Обернись, — сказало оно. — Продавец. Пожалуйста. Обернись.

«Пожалуйста» оно произнесло так, как произносят «не прислоняться». Под воротником чавкнуло громче.

Я вытащил из кармана жилетки зажигалку. Покрутил в пальцах, уронил. Она стукнула о линолеум и откатилась к ногам пальто.

…За спиной у пальто уже стояла Фина, и я не успел увидеть, как она появилась, потому что между её отсутствием и присутствием не было промежутка. Серая толстовка, жилетка с бейджиком, швабра в левой руке. Лицо спокойное, сосредоточенное, как у человека, который сейчас выровняет картину на стене.

Она подняла правую руку, примерилась и ударила ребром ладони по макушке пальто. Не замахиваясь. Просто опустила руку, как опускают штамп на документ.

Звук был глухой и чистый, как треснувший кокос.

Верхняя половина обмякла сразу. Лицо расплылось окончательно, съехало вперёд, и вся эта конструкция уткнулась лбом в прилавок. Руки в перчатках свесились по сторонам.

Фина выпрямилась. Посмотрела на свою ладонь, потом на пол. Ни капли, ни пятна. Она чуть приподняла подбородок. У неё на лице появилось то выражение, с которым дети приносят показать поделку: прямая траектория, задача закрыта, пол не испачкан.

Я успел открыть рот, чтобы сказать «молодец».

Первая пуговица отлетела с таким звоном, будто стрельнули пробкой. Она ударилась о витрину с пивом, срикошетила и укатилась под стеллаж. Потом вторая, третья, и под ними, на уровне того самого горба на талии, с сухим выстрелом лопнул ремень. Старый, кожаный, затянутый так, что, видимо, годами держал всё это в одном силуэте.

Пальто раскрылось снизу, как мешок.

Из него выпало то, что ходило. Я не сразу разобрал форму, потому что его движения были слишком быстрые и размазанные, но потом картинка собралась: мускулистый мешок размером с большую собаку, кожа серая и влажная, как у выброшенного на берег тюленя. Четыре лапы, длинные, но суставов в них было больше, чем надо, и сгибались они в разные стороны. Там, где это должно было крепиться к верхней половине, где у человека была бы шея, пульсировало кольцо. Круглое, мясистое, усаженное по внутреннему краю мелкими зубами без всякого порядка. Кольцо сжималось и разжималось, как рот рыбы на воздухе.

Оно не стало на нас кидаться, а просто развернулось на месте, лапы заскребли по линолеуму, и рвануло в коридор.

— Лера, не жми! — заорал я. — Если забежит в подсобку, прищучим там!

Она уже отдёрнула руку от кнопки «паука», и я увидел, как она прикусила губу. Фина рванула следом, швабра в руках, и я побежал за ней.

Дверь инвентарной тварь снесла с петель вместе с щеколдой. Внутри было темно, и из темноты раздался звук, который я узнал сразу. Лязг цинкового ведра, упавшего набок. Я сам это ведро туда ставил вчера, полное, под самую кромку.

Потом раздался вой.