Я дал… ну а что мне оставалось. Рубаху снимали через голову. Когда её тянули, плечо дёрнуло, я зашипел, а татарка ойкнула и стала стягивать её осторожнее, по рукаву. Потом штаны. Тут я упёрся.

- Швы, – сказал я и показал на бедро. – Не мочить. Понимаете? Су… вода. Нельзя.

Слово «су» я откуда-то помнил. Черкешенка глянула на повязку, кивнула и что-то объяснила остальным. Меня посадили на край лохани, левую ногу оставили снаружи, на табурете, и мыли всё остальное.

Мыли, если честно, здорово.

Мочалкой из какой-то травы, с мылом, которое пахло чем-то сладким. Спину, где я сам себя достать не мог. Татарка тёрла ноги. Черкешенка занималась плечом, очень аккуратно, вокруг раны, ни разу не задев. Светлая мыла руки и грудь.

Как бы я не пытался думать о другом, но тело отреагировало, как надо.

В общем, реакция была та, которую под водой особо не спрячешь. Татарка увидела первой и прыснула. За ней черкешенка. Светлая покраснела до ушей, но и у неё дёрнулись уголки губ.

- Твою мать, – произнёс я и девушки засмеялись ещё громче.

Они были не из гарема, это я понял быстро. Слишком простые рубахи и слишком тёртые руки. Дворцовая челядь. Их, надо полагать, держали для гостей вроде меня и, судя по ловкости, я был не первым.

Светлая мыла мне правую руку, и я поймал её взгляд.

- Ты же русская? – тихо спросил я.

Она замерла на секунду. Кивнула, едва заметно. И тут же глазами показала на черкешенку, которая стояла у меня за спиной, и чуть повела пальцами: при ней нельзя.

Я кивнул.

Больше мы друг на друга не смотрели. Она домыла руку, окатила меня из ковша, и все трое, забрав тряпки, ушли. Лохань вынесли слуги. Мне оставили чистую рубаху, штаны из тонкой шерсти и серый халат без шитья, зато целый. И мягкие сапоги.

Я оделся сам, хотя правая рука ещё плохо шла в рукав, и сел на подушки у окна.

Вечером принесли еду.

Плов на медном блюде, с бараниной и морковью, горячие лепёшки из тандыра и кувшин кислого айрана. Я съел всё, до последнего зерна. Силы мне были нужны.

Потом я подумал об Иве, коротко, как думал каждый вечер. Выжила ли она? Что с Ратмиром? Где Барс? Ответов не было…

Спал я без снов и проснулся оттого, что в окно бил свет, и не сразу понял, где я. Но осознание быстро вернулось.

Позже принесли воду для умывания, в медном кувшине, и таз. Я умылся и как раз вытирал лицо, когда дверь открылась.

Вошла Нурбану и с ней старик.

Он присел рядом, взял моё запястье, и я почувствовал, как его пальцы легли на пульс. Считал.

- «Лекарь!» – догадался я. К слову, я очень удивился, что кто-то начинает осмотр пациента с измерение пульса.

Потом он размотал бедро.

Смотрел долго. Провёл пальцем вдоль швов, не касаясь. Дошёл до нижнего, с зазором, и брови у него поднялись. Он что-то спросил у Нурбану, та у меня.

- Он спрашивает, кто зашивал.

- Я.

Она перевела. Старик посмотрел на меня, потом снова на шов и что-то спросил.

- Он спрашивает, почему этот шов оставлен открытым.

- Чтобы гною было куда выходить.

Лекарь выслушал перевод. Потрогал край зазора, откуда выходила сукровица, поднёс палец к носу, понюхал. И одобрительно кивнул.

Плечо он осмотрел ещё быстрее, рукой не двигал, только сжал вокруг раны. Руку выше локтя глянул мельком. Потом сказал Нурбану несколько фраз, застегнул сумку и поднялся.

- Табиб (лекарь) Хаким говорит раны чистые, – сказала Нурбану. – Он не будет их трогать. Он говорит, что так не шьют ни у персов, ни у арабов, и что он такое видит в первый раз.

- Пусть приезжает на Русь, я научу, – пошутил я.

Она перевела. Старик усмехнулся в бороду.

- Повелитель приказал осмотреть твои раны, – сказала Нурбану уже от себя. – Это сделано. Ещё повелитель велел передать – в обед он желает говорить с тобой.

- О чём?

- Ты знаешь, о чём. – ответила она

И вышла, пропустив лекаря вперёд.

Глава 2

POV

Ратмир открыл глаза и увидел над собой месяц*.

(От авторов: В XV веке на Руси Луну чаще всего называли «месяц». Это название было широко распространено в народной речи и фольклоре.)

- «Сколько я пролежал?» – пронеслась мысль у Ратмира.

Он попробовал вспомнить, как тут оказался, и вспомнил нападение татарской конницы. Бегство и как он летит через круп лошади… дальше была темнота.

- «Дмитрий… – огляделся он по сторонам. – Куда он делся?»

Ратмир попробовал подняться, но левую руку в плече так рвануло, что он застонал сквозь зубы.

Полежал. Отдышался. Слева от него, шагах в двух, лежала туша. Его конь, мёртвый, уже задубевший, с торчащей из шеи стрелой. Конь лежал так, что закрыл его от ветра, и Ратмир понял, почему до сих пор не замёрз насмерть.

- «Сдох бы я без тебя, старый рыжий друг», – с горечью подумал он.