Ворота были глубокие, шагов десять в длину, а за ними открылась улица.

Хотя её таковой можно было назвать с большой натяжкой. Проход шагов в пять шириной между двумя глиняными стенами без окон, а под ногами вместо мостовой сухая утоптанная грязь с рыбьей чешуёй.

Хромал я сильно. Верёвка натягивалась, когда я отставал, и тогда Тимербек дёргал на себя, что доставляло радость сыну хана.

Народ стоял вдоль стен.

Люди выходили из низких дверей и вставали на глиняные крыши. Женщины в длинных халатах закрывали лица до глаз и смотрели поверх ткани. Дети лезли под ноги нукерам. Старики сидели на корточках у стен и махая руками показывали на меня пальцами, при этом о чём-то спорили. Мужики в засаленных халатах бросали работу. В кузне с открытым горном двое молотили заготовку… только они не отвлеклись на представление. Дальше шла лавка с горшками, потом двор, где на низком табурете сидел старик и чинил сеть.

Из боковых проходов выкатывались ослы с камышом.

Дым шёл из низких труб и из открытых очагов во дворах, где на треногах стояли котлы. К дыму мешался запах вяленой рыбы, он тут был во всём – в глине, в халатах, в самом воздухе. У одного двора двое парней тащили на шесте длинного осетра.

Где-то впереди, над крышами, торчал тонкий глиняный минарет с деревянной надстройкой наверху. Пока я на него смотрел, оттуда закричал муэдзин*. Голос тянулся над крышами долго и высоко, и часть людей на улице остановилась, а кто-то опустился на колени прямо у стены. Нукеры ехали дальше, и мы вместе с ними. Минарет я запомнил, как ориентир. Если я правильно помнил, то по нему в любом городе можно найти середину.

(От авторов: Муэдзин (от араб. муаззин – «возвещающий») – в исламе человек, который призывает верующих к молитве (намазу). Его призыв называется азан).

На углу, у колодца, стоял русский мужик с коромыслом. Босой, в рубахе, которая когда-то была белой, и с русой бородой. Он увидел меня и замер с полными вёдрами.

- Господи, помоги, – прочитал я по губам.

Больше он ничего не сделал. Отвернулся к стене и ждал, пока мы пройдём. Я его понимал. Полоняник, у которого за спиной хозяин, может разве что перекреститься, да и то незаметно.

Люди кричали. Без злобы… скорее, как на ярмарке. «Урус». «Тимер-шайтан». Кто-то бросил в меня рыбьей головой, она попала в раненое плечо, и я стиснул зубы. Айдар, который ехал впереди Тимербека, обернулся на крик и улыбнулся. Ему, как и Касиму, доставляло удовольствие моё страдание.

Меня провели через город, как трофей. Хромой, грязный, в рваном кафтане, со связанными руками. Шапки на мне не было, волосы отросли и лезли в глаза, борода росла, как хотела.

Сегодня весь город увидел, что русских можно бить, и мальчишки на крышах расскажут про это своим детям. Касим это понимал, потому и велел меня стащить.

- «Когда выберусь…» – сказал я себе.

Слово «если» я выкинул из головы где-то на сотом шаге. Осталось «когда». Я вернусь сюда. Приду с полками и с сотней «Рысей», и тогда мы с Касимом вспомним этот день.

Дворец стоял на бугре, самом высоком в городе, и его было видно издалека по крышам. Стена вокруг него была глиняная, как всё здесь, но толще городской и выше, в две сажени. Поверх неё шёл зубчатый край. Ворота в стене были обиты медью.

За воротами открылся двор.

Широкий, шагов в сто, и весь замощён плоским камнем. Первый камень, который я увидел в этом городе. Посреди двора стоял колодец с воротом, и вокруг него теснились кони, каждый под богатым седлом. Вдоль левой стены тянулись конюшни.

Народу во дворе было много. Беки в халатах, по которым можно было прикинуть доход, и при каждом по три-четыре нукера. Купцы кучками, в чалмах, армяне в чёрном, двое генуэзцев в коротких плащах. Писцы с чернильницами на поясе, слуги с блюдами.

И все они смотрели на нас.

Тимербек слез с коня. Верёвку он не отдал никому, держал в руке.

Хана во дворе не было. Я поискал глазами возвышение, паланкин, что угодно, куда мог бы сесть человек, ради которого всё это собрали. Ничего. Только Мансур-бек, который повёл мурз к двери, и Касим, который шёл впереди всех.

- «Не вышел, – отметил я. – Хотя чему я удивляюсь? К хану ходят, а не он ходит».

Мы прошли в большой длинный зал. Пол был устлан коврами в несколько слоёв, и на них у стен сидели люди. У правой стены человек двадцать, по левой столько же. В дальнем конце стояло возвышение, тоже крытое коврами, и на нём сидел хан.

Меня поставили посередине, шагах в двадцати от него, и подсекли под колени. В этот раз я успел подобрать левую ногу и упал на правую.

Сеид-Махмуд сидел, скрестив ноги, и локтем левой руки опирался на подушку. Сухой человек лет сорока пяти, с узким лицом и с короткой седеющей бородой. На нём был шёлковый халат, чёрный с золотом, поверх другого, зелёного, и соболья шапка с пером.