Мурзы кланялись. В какой-то момент хан коротко махнул рукой, как отгоняют муху, мол, уходите. Тимербек с Айдаром пятились до самого выхода, не поворачиваясь спиной, и слуги несли за ними сабли с мешками.

Потом хан сказал что-то страже. Двое взяли меня под руки, подняли и куда-то повели.

Я ждал, что скоро придётся спускаться по лестнице в подземелье, в ямы с сыростью. Меня тащили узкими побеленными коридорами, потом по лестнице, но вверх, потом ещё одним переходом.

И вскоре передо мной открылась дверь и меня втолкнули внутрь.

Комната была небольшая, шагов шесть на пять. Стены глиняные, побелены. На полу кошмы, поверх кошм подушки, штук пять. Низкий столик в углу и даже окно. Правда, в нём была вделана кованая решётка – четыре прута крест-накрест. За решёткой виднелся двор, через который меня недавно вели. Кони, люди, колодец, факелы по стенам, которые как раз зажигали. Сверху всё это смотрелось спокойнее.

Я подёргал прут, но тот был вмурован намертво.

На мой взгляд, решётка была единственным, что напоминало о плене. Всё остальное было чище половины боярских горниц в Москве.

Я сел на кошму, вытянул ногу и размотал повязку. Стежки держали. Нижний чуть сочился, но сукровицей, без гноя. Плечо я потрогать не мог, но оно не горело. Рука выше локтя зажила почти. Я замотал бедро обратно и стал ждать. Чего – не знал… и благо, что недолго.

Дверь без стука открылась. Вошла Нурбану, а за ней двое слуг, которые встали у входа и не поднимали глаз. Стражника в коридоре я тоже увидел, он стоял с копьём.

- Слуги заберут твою одежду, – сказала Нурбану. – Она грязная. Потом принесут тебе другую. – Она сделала паузу. – Также тебе принесут купель.

- Эмм… хорошо, – удивленным тоном произнёс я.

Она стояла, сложив руки, и ждала чего-то ещё.

- Я пленник или гость? – спросил я.

- Пленник, – не задумываясь ответила она.

- Тогда почему такой приём?

- Не могу знать.

- Да ладно тебе.

Она посмотрела на слуг, сказала им два слова, и они вышли. Дверь осталась приоткрыта, но за ней стоял только стражник, а русского он, судя по всему, не знал.

Нурбану переменилась. Плечи развернулись, подбородок поднялся, и взгляд… он был другим. Кроткой наложницы, которая лепетала перед ханом, в комнате больше не было.

- Слушай меня, Строганов, – сказала она. – Приём такой, потому что повелитель хочет от тебя того, что можно получить только от живого. Пока ты ему нужен, тебя моют и кладут на подушки. Как только ты станешь упрямиться, тебя отсюда выведут и скинут в яму.

- Опять от меня что-то нужно, – ехидным тоном проворчал я.

- Не строй из себя глупца, – она не повысила голос, но каждое слово выговорила отдельно. – Слухи о тебе дошли и до нас. Про огонь, который рвёт конницу, и про горшки, которые бросают руками. Хан желает получить твои знания. А когда ты скажешь ему «нет», а ты скажешь… О, я много видела на своём веку, и видела воинов, похожих на тебя. И что-то мне подсказывает, что скоро ты окажешься в наших пыточных.

Я промолчал. Спорить с ней было незачем.

- Откуда ты? – спросил я.

- Синоп. Мой отец был кадий (судья). Он служил ещё старым бекам. Потом султан Мехмед взял город, отец стал никем, а я стала товаром. Меня доставили в Кафу, а потом сюда. – Она сказала это с призрением, и подняв взгляд. – Я достаточно тебе рассказала.

- Русский у тебя хороший.

- Невольницы. Купцы. Здесь много русских, боярин. Больше, чем ты думаешь. Половина из них в рабских ошейниках.

Она посмотрела на дверь, и у неё в лице снова что-то дрогнуло, спина ссутулилась, глаза ушли в пол. Маска снова появилась на её лице.

- Но я надеюсь, – сказала она прежним тихим голосом, – что сурский палач проявит мудрость и не будет злить многоуважаемого хана.

После чего поклонилась и вышла.

- «Вот тебе и мышка», – подумал я, глядя на дверь.

Лохань принесли четверо.

Дубовая, с железными обручами, и воду в неё таскали вёдрами шесть или семь раз, пока не набралось по пояс. От воды шёл пар. Слуги вышли, и тогда вошли три девушки.

Молодые, лет по восемнадцать-двадцать, босые, в простых холщовых рубахах до колен. Одна татарка, с косами и с круглым лицом. Вторая смуглая, с тонким носом, черкешенка, вроде бы. Третья светлая. Волосы под платком, и она смотрела в пол так, как смотрят наши женщины, когда в избу зашёл чужой.

Сначала я хотел их выгнать.

Потом сообразил, что я пленник и не знаю имею ли я тут право кого-то гнать. Да и что будет с ними, если я их выгоню? Здесь за ослушание могли выпороть, а могли и хуже.

А потом я подумал о хане.

Это он всё придумал. Меня провели на верёвке через город, а потом дали мне подушки и горячую воду. И завтра я буду помнить хорошее и плохое. Хан играл на несколько ходов вперёд, и со мной это, к слову, работало.

Черкешенка что-то сказала и потянула с меня халат.