- То-то. Ступай и Светозару чтоб слова плохого больше не слышал.

Она постояла, потом пошла.

Утром тронулись дальше. Ратмир ехал и думал о Дмитрии.

- «Дай Бог, чтобы Шуйский был близко, – подумал он. – Дай Бог догнать».

Часа через два небо с юга затянуло. Ветер бил в лицо, и с ним прилетел колючий снег.

Ратмир сплюнул, поняв, что скоро начнётся.

- К берегу! – крикнул он. – Живо!

Успели. Загнали коней в лощину под правый берег, где ветер шёл поверху. Шатёр ставить было некогда. Расстелили полотнище на снег, завели коней в кучу, а сами легли под полог, укрывшись им сверху и привалив края сёдлами.

Через полчаса снаружи ничего не было видно.

Буран бил в полотнище. Гордея положили в середине, между Ратмиром и Ивой, его било дрожью. Ратмир накрыл его своим тулупом. Светозар лежал с краю и держал полотнище, чтобы не сорвало.

- Как думаешь долго будет буран? – спросила Ива.

- Сколько Бог даст, – с нескрываемым раздражением ответил Ратмир.

- «Замело, – подумал Ратмир. – След весь замело».

Глава 3

Ближе к обеду за мной пришли двое в стёганые халатах, вооруженные копьями. Один показал на дверь, второй зашёл мне за спину, и я понял, что под руки в этот раз брать не будут. И моё мировоззрение нарисовало этот акт, как нечто вроде уважительного отношения.

Меня повели по коридорам, лестница виляла то вверх, то вниз, разумеется, это не могло хорошо сказаться на моей ране на бедре, и я шёл, придерживаясь ладонью за стену. Стражники, идущие позади, при этом не подгоняли меня.

Вскоре я оказался у резной двери, перед которой стояли ещё двое воинов.

Когда меня ввели, я увидел комнату примерно в четыре раза меньше вчерашнего зала. Шагов пятнадцать в длину, десять в ширину. Ковры лежали в два слоя, а ближе к окну поверх них лежал красный ковёр с мелким узором. В стенах темнели ниши, в каждой стоял медный светильник, и ни один в это время суток не горел, ведь свет шёл из окна.

- «Домашняя», – решил я. Скорее всего в этой комнате жил хан.

Скорее на автомате я пересчитал воинов. По двое у боковых стен, один у окна, спиной к свету. Ещё двое, которые меня привели, встали сзади. Также я увидел Нурбану. Она стояла у дальнего столба, сложив руки на животе, и не поднимала глаз. И седьмым был хан.

Он сидел за низким столом на подушках.

Без шапки он выглядел старше, и седины в бороде оказалось больше, чем я видел вчера. Сапоги он снял и сидел в одних чулках из тонкой шерсти. Человек был у себя дома.

Он посмотрел на меня и повёл ладонью в сторону подушек напротив.

Нурбану шагнула вперёд, обошла стол и встала у хана за спиной.

- Повелитель приглашает тебя разделить с ним трапезу, – тихим голосом пролепетала она.

Я сел. Левую ногу пришлось вытянуть вдоль стола, по-другому она не сгибалась, и я подумал, что со стороны это выглядит нахально. Хан на ногу глянул и промолчал.

Стол был низкий, в локоть высотой, и плотно заставлен. Два серебряных кубка с тёмным вином. Медное блюдо с бараниной, кусками, с поджаристой корочкой. Белый крошащийся сыр на деревянной доске. Лук, зелень, тонкие лепёшки, редька. В двух чашках изюм и курага. А ближе к хану, на отдельном блюде, лежали тёмно-красные гранаты с подсохшей коркой, штук пять.

Я на них засмотрелся.

Апрель, лёд на реке, а на столе гранаты. А значит, их привезли с персидского берега Каспия. Насколько я знал, их снимают по осени, и в сухом прохладном месте они лежат до весны. В Москве за такой плод давали серебром. Наверное, хан хотел, чтобы я заметил. Он проследил за моим взглядом и улыбнулся.

Нурбану стояла за его спиной. За один стол с повелителем она садиться не собиралась. Её место за спиной, где её слышно и не видно.

Хан взял гранат, разломил его пополам о край блюда и протянул мне половину.

Я взял. Зёрна сидели плотно и сок сразу пошёл по пальцам. Первое зерно было кислым, второе же сладким, а потом язык перестал их различать, и осталось только это – кислое и сладкое вместе, с косточками, которые я не знал куда девать, и в итоге проглотил. Тринадцать лет я не ел граната. Сок тёк по бороде, и я вытер её рукавом нового халата.

Хан смотрел и, кажется, был доволен.

Потом я ел всё подряд. Баранину, пока горячая, сыр с лепёшкой, редьку, курагу. Потом взял кубок и отпил.

- «Мусульманин, – отметил я, – а пьёт».

Впрочем, ханы Джучиева рода пили всегда, и муллы им на это указывали редко.

Хан же ел медленно.

Отламывал кусок мяса, жевал, запивал вином, брал зёрнышко граната, снова жевал. Иногда закрывал глаза. Я доел и сидел, а он продолжал есть. Прошло, наверное, полчаса. Я разглядывал резьбу на столбах и думал о том, что ему это удовольствие доставляет не меньше самой еды. Пусть пленник посидит и подождёт.