– Кресло надо будет осмотреть, – сказал Николя, разглядывая покойника, которого меж тем успели раздеть. А вот ещё одна рана, колотая, если я правильно помню, в печень.

И пара дырок с левой стороны темнеет.

– А с чего решили, что он палил что-то? – я поглядел на парня, а он на меня, с насмешкой, явно не понимая, что я вообще тут делаю. Однако ответил:

– Так это… камин там горел. Видать, тот, кто его того, следы заметать стал. Но тут наши приехали, вот он всё и бросил. А вам ещё много? У меня пластины только две остались.

– Сними его с лица и со спины, – постановил Мишка.

На спине я насчитал целую дюжину дырок разного размера и ширины.

– Интересно, – считал не только я. Николай Степанович обошёл тело. – Признаться, я такое вижу впервые… и да, его сперва убили, затем изуродовали тело. Переодели. Усадили в кресло. Вогнали в голову топор и штырь этот. Я, признаться, сперва решил, что эти повреждения сделаны чтобы затруднить работу Шуваловым или вовсе сделать невозможным посмертный допрос, но теперь… теперь не понимаю.

– А можно мне ближе глянуть?

Появилась у меня одна мыслишка.

– Руками только не трогай, – Николай Степанович отодвинулся в сторону. – Кстати, сомневаюсь, что камин использовали исключительно, чтобы сжечь бумаги…

Ну да. Я тоже сомневаюсь.

Муторно это.

Дом пустой. Дом чужой. Скинь бумаги в кучу, плесни водочки поверху и подпаливай, пусть себе горит ясно. А коли и пожар случится, так это, как говорится, не та проблема, на которой стоит заострять внимание.

В памяти всплыл эпизод из какого-то сериала.

– В жарко натопленном помещении тело будет остывать медленней, – произнёс я с расстановкой. – И сложнее будет установить время смерти… ну, мне так думается.

А то может, тут оно иначе устанавливается, не по температуре покойного, и я тут умничаю всем на смех. Но Николай Степанович смеяться не стал. Хмыкнул и, обойдя тело с другой стороны, коснулся кожи.

– Пожалуй… пожалуй, эта теория имеет право на жизнь. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы разложения, следовательно… да, учитывать данный факт необходимо. И с точки зрения логики… тогда тот, кто это придумал, должен быть знаком с основами медицины. Хотя, о чём это я. Знакомых не только с основами в этом деле неприлично много.

Папенька?

Я почти не сомневался, что он приложил руки к этому вот покойнику. Подарил его Море в знак большой любви и раскаяния? Но…

Раны…

С виду они одинаковы. Как понять, которая? Так, с топором ясно.

– Но даже если так, то зачем это вот всё?.. – Мишка махнул рукой. – Ладно, могу понять, топор… или вот штырь. Или саблю там, пистолет… всё это понятно. По отдельности. А такое количество… и в целом? Зачем?

Я зажмурился и осторожно посмотрел на тело глазами Тьмы.

Нет.

Ничего…

А если… это смотрится почти извращением, но я понюхал. Да, запах лилий присутствует. И мыла.

– Его помыли, – сказал я, разгибаясь. – Его убили где-то совсем в другом месте, потом тщательно вымыли тело. Обрядили. Привезли в дом. И устроили представление.

Поэтому ни в книгах, ни в бумагах, ни во всём доме не найдётся ничего, что дало бы наводку на папеньку.

– И это вот тоже понятно, – сообщил Мишка презадумчиво. – Карп Евстратович давал мне читать некоторые… дела. Для понимания. Опыта у меня не хватает. Но преступник, если он умён, старается запутать следствие, создавая новые обстоятельства происшедшего. Однако сейчас какой смысл? Почему его было не оставить в своей одежде? Если всё равно отсутствие дыр на этой однозначно свидетельствует, что обрядили его после смерти?

Ну же.

Должен же быть признак.

Должен! Я просто упускаю его. Но он есть… и он нужен, потому что иначе не поверят.

– И эти раны…

– Не все смертельны, – заметил Николя.

Так.

Думай, Громов… с ранами понятно. Их нанесли, чтобы скрыть одну-единственную, которая и стала причиной смерти. И дело не в том, что смерть насильственная. Топор в голове изначально на это намекает.

Нет…

Так, если воспользоваться логикой. Одежда… одежда – это часть представления. Декорация, как кабинет, череп, книги и камин. Внешние элементы, призванные отвлечь внимание от другого.

Рана на ключице.

С виду неглубокая. Даже не рана, скорее уж царапина, будто кто-то ткнул, но уже притомившись.

– Николай Степанович, а вы не сможете понять, какая из них была нанесена первой?

– Боюсь, вот так сходу нет. И скорее всего нет, – он задумался. – Определённо, нет. Если тело свежее, то можно установить различия в скорости распада отдельных тканей, но в случае, когда прошло столько времени… Да и камин.

Ясно.

– Тогда… какие из них неглубокие?

– Мне будет проще понять, что искать, если вы объясните.

– Если я объясню, – я коснулся кончиками пальцев дыры в боку. Ничего. Прикасаться к покойнику неприятно, но я потерплю. – Боюсь, вы мне не поверите. Просто… понимаете… все эти топоры и гвозди, и прочее… они не для того, чтобы разрушить мозг.