– Погодите, – я удержал за рукав Мишку, который сунулся к покойнику. – Его бы сфотографировать. Ну и в целом, чтобы каждый этап. А то вдруг упустим что-то важное?

Нет, я не рвусь в специалисты, но в кино всегда и всё фиксируют. Тут же вон и за топор норовят схватиться голыми руками, наплевав на возможные отпечатки.

– Пожалуй, мысль здравая, – Николя отступил.

А Мишка кивнул.

– Пойду. Может, у тех, кто его привёз, аппарат имеется.

– И это… – я проводил Мишку взглядом, перевёл на Тимоху. – Как-то… ну, не надо его руками трогать, что ли?

– А как? – удивился Николя.

– Перчатки. Потому что… вот мне проклятье прислали. На бумажке. А он ведь не бумажка. И как знать, чего они могли прицепить. К одежде там или под неё. Полезете раздевать, а под жилеткой бомба…

Николя отступил от стола и тоже поглядел на Тимоху.

– Не бомба, конечно, но да, Савелий прав, сюрпризы возможны, – произнёс тот. – Пусть сперва тени посмотрят.

Буча накрыла покойного мягким одеялом, расползлась, подгребая под себя тело, и откатилась, вернулась к хозяину.

– Заклятий нет. Проклятий нет. Силы посторонней нет, – произнёс Тимоха. И тут же добавил. – Во всяком случае такой, которая была бы ей знакома. Поэтому всё одно следует соблюдать аккуратность.

И инструкцию.

То есть сперва написать, подбросить Карпу Евстратовичу идею, чтоб место преступления и подозрительных покойников по инструкции осматривали, а потом заставить её соблюдать.

В общем, знаю, что нужно внедрять прогресс, но, похоже, мой будет только в бюрократизме.

– Вот, – Мишка вернулся с неприметным парнем, с плеча которого свисал довольно объёмный футляр. – Только пластин осталось немного, поэтому…

Я отступил к стене.

Тьму дёрнул, которая у стола крутилась, но тоже ничего-то этакого не чуяла.

– Что именно вам показалось странным, Николай Степанович? – переспросил я, благо, Николя встал рядом, чтобы не мешать работе специалистов.

Техника была… своеобразной.

Почему-то в памяти всплыл старый фотоаппарат, который держали чьи-то руки, хоть убей, не помню, чьи именно. Но они поворачивали его, что-то нажимали, щёлкали. И кажется, голос тоже был.

Чей?

Руки мужские. Старые… сосед? Какой-то дальний родственник матушки?

Какая разница? Просто вот вспомнилось. И нынешний аппарат на тот, из моей памяти, вовсе даже не похож. Он громоздкий, неудобный и с виду тяжёлый.

– Странным? – Николя отвлёкся на меня.

– Вы сказали, что не понятно, – пояснил Метелька. – А чего не понятно, когда всё понятно. Ему в башку топор всадили. Он и помер.

– Вывод очевидный, – Николай Степанович наблюдал за тем, как Мишка и Тимоха раздевают покойника. – Однако в корне неверный.

– Почему?! Топор же ж вон, торчит! – Метелька и рукой указал. Топор и вправду торчал. Его решили убрать уже позже.

– Его всадили уже после смерти. Причём спустя некоторое время.

– Но…

– Кровь, – я понял, о чём он. – Крови нет. Значит, он сперва умер, а потом кто-то вогнал в башку топор, пробил глаз штырём и проломил череп. Зачем?

– Николай, тут ещё… – Мишка махнул рукой, подзывая целителя. И я тоже приблизился.

Ещё одна рана.

Пулевая с виду, аккуратное такое отверстие с потемневшими краями.

– Стреляли с близкого расстояния. Приподними, – Николя не стал трогать покойного. – Да, выходного отверстия нет, значит, пуля внутри. Достану, можно будет сказать больше, но пока с виду что-то маленькое, может, дамский револьвер? Но опять же… крови нет. Рубашка!

Мишка послушно приподнял полу.

– И дырки нет, – заметил Николай Степанович.

– Как это? – Метелька высунулся из-за моего плеча. – Его что, из-под рубашкиной полы стрельнули?

– Нет, – у меня картина более-менее сложилась. – Его сперва убили, а потом переодели.

В костюмчик.

– Миш, а где его нашли? Как? Тебе не говорили?

– Григорьев?

– В кресле сидел, – отозвался парень, который что-то крутил в массивном коробе фотоаппарата. – Нас Карп Евстратович вызвал. Ну, уже потом. Но ничего не трогал. Я тоже вот снимал всё… снимки к утру будут. Мы вошли. Домина такая…

Парень поёжился.

– Здоровенная и пустая. Прям совсем пустая. Гулкая. Ни мебели, разве что шкафы остались, ни картин. Хотя прежде висели. На обоях остались следы… ковры тоже убрали. Вообще всё убрали.

Он поглядел на покойника.

– Только из кабинета не успели. Он в кабинете и сидел. В кресле. Пряменько так. И руки на подлокотниках. А напротив – череп человеческий. На макушке – свечка. Черепа. И камни в глазах. И книги тоже были, тетрадки всяко-разные… ну с ними Карп Евстратович разбираться станет. И Синод, наверное, тоже, но тут уж как договорятся.

Парень примолк, глянул на покойника и добавил:

– Не всё спалить успел. Небось, сбежать собирался, а свои и поняли, вот и…

Топором по темечку.