Он отворачивается, и после нескольких минут разговора – драгоценных минут, которых у меня нет в запасе – они наконец подходят к моему скутеру. Они обходят его, разглядывая побитую малютку, как какой-то загадочный артефакт. Затем они просто... уходят, все до одного, не делая никаких попыток прикрепить его к своей машине.

Мгновение спустя все копы забираются в свои машины, и моя возвращается на водительское сиденье, в то время как мужчина-коп садится на пассажирское.

Я смотрю на нее с открытым ртом, когда она поворачивает ключ зажигания. – А как же мой скутер?

– У нас нет возможности перевезти его в наших машинах. Мы отбуксируем его в участок.

Если бы у меня была роскошь времени обдумать это, возможно, я бы пришла к тому же выводу сама. Но не сейчас. Сейчас все, о чем я могу думать, – они даже не пытались. Я на грани потери единственной работы, которую мне удалось сохранить больше нескольких месяцев. У меня нет денег, чтобы оплатить буксировку. Меня арестовали за – я даже не знаю за что. Я могу оказаться с судимостью.

Я женщина, которая балансирует на лезвии бритвы собственного рассудка.

Это единственное объяснение тому, что что-то внутри меня наконец ломается, и прорывается плотина. – Покроет ли полицейский управление расходы на буксировку? Я потеряю работу сегодня вечером, потому что у меня есть всего час отсрочки от босса, и я сомневаюсь, что меня отпустят к тому времени. Меня вообще отпустят?

Что, если я проведу остаток дней, гния за решёткой? Эта мысль открывает новый уровень ужаса, о существовании которого я не знала.

– О Боже мой. – Мой голос срывается. – Я стану одной из тех людей, которые проводят годы в тюрьме, ничего не сделав. Я в жизни не получала даже штрафа за превышение скорости! – Отчасти потому, что мой скутер не предназначен для превышения скорости, но все же. – О Боже, о Боже, о Боже.

Мужчина-офицер поворачивается ко мне. – Мэм, вам нужно успокоиться, вы…

Мэм? – Мне всего двадцать три! – воплю я, стуча головой об окно. Я так сильно постарела? Я всегда думала, что принятие на себя такой ответственности после того, как папа исчез, а мама погрузилась в зависимость, заставило меня повзрослеть, но неужели я и выгляжу старой? Я выгляжу как какая-то старая изможденная женщина?

Машина попадает в яму, и моя голова с такой силой ударяется об окно, что зубы стучат. Резкая боль возвращает меня к реальности. Что я, черт возьми, сейчас делаю? Я не могу попасть в тюрьму. Если меня посадят, это значит, что Итана тоже. Мне нужно взять себя в руки.

– Мой брат и я невиновны, – говорю я как можно спокойнее. – Мы просто оказались не в том месте и не в то время. Если бы вы пришли в то... место часом раньше – или в любое другое время – нас бы там не было.

О, почему они не могли сделать это? Почему вселенная не могла дать мне хотя бы одну передышку?

Офицеры обмениваются взглядами. – Вы имеете право на адвоката, знаете? – говорит женщина-офицер. – Если вы действительно невиновны, вас не посадят. Вас пока просто задерживают.

Адвокат. Точно.

Я тяжело вздыхаю. У меня не будет работы, когда этот кошмар закончится. И поскольку мы живем от зарплаты до зарплаты – моей зарплаты на три рта – у меня нет сбережений.

– Если вы не можете себе позволить, – добавляет мужчина-офицер, – государство назначит вам адвоката.

Последний гвоздь в мой гроб. Государственный адвокат. Какой-то перегруженный работой, недооплачиваемый общественный защитник, который сделает минимум. Я сгнию в тюрьме.

– Но в этом нет необходимости, если вы невиновны, – говорит женщина-офицер, обмениваясь еще одним взглядом с напарником. – Адвокат нужен только в том случае, если вас обвиняют в преступлении.

Я проглатываю ответ. Бесполезно объяснять, что невиновных людей каждый божий день затаптывает система.

Остаток пути я молчу, вцепившись в остатки самообладания. Я даже не знаю, в какой участок мы едем, но я вздыхаю с облегчением, когда мы поворачиваем в северную сторону Нью-Йорка. Хоул находится на этой странной пограничной территории между Бруклином и Куинсом, так что копы могли быть из любого района.

По крайней мере, если я сяду в тюрьму, это будет на земле, где я прожила всю жизнь.

Мы подъезжаем к небольшому, ничем не примечательному зданию полицейского участка, и меня выводят вместе с остальными, как овец на убой.

Я никогда не была внутри полицейского участка – если не считать того, что видела по телевизору, – поэтому я оглядываюсь с мрачным любопытством, встречаясь взглядом с несколькими офицерами, разглядывающими нашу группу с явным отвращением.

– Я невиновна, – выпаливаю я ближайшему копу, высокому мужчине с пачкой бумаг в руках.

Он немедленно отводит взгляд, делая вид, что не слышал.