Я дергаюсь, изо всех сил тяну скользкие путы, пытаюсь разорвать ее надвое. Но нехватка кислорода уже сказывается на мышцах, вода не позволяет набрать нужную силу, а легкие, мои легкие, легкие…

В поле зрения вплывает небольшая светящаяся фигура. Мне требуется секунда, чтобы понять: это та самая русалка, которой я скормила соловья. Такая же тонкая волокнистая лента, обвившая мои ноги, опоясывает ее полупрозрачное тело, привязывая к невидимому дну пруда. Она странно меня разглядывает, но я не могу замереть, позволяя ей удовлетворить любопытство. Мне нужен воздух.

Я рвусь к поверхности, но она не исчезает из поля зрения и раскрывает ладонь, показывая маленький сияющий цветок. Лепестки колышутся в воде, пока она жестом велит мне взять его в рот.

Легкие горят. Перед глазами пляшут пятна…

Мне не хватит сил одолеть то, что тянет меня вниз…

Отчаяние заставляет меня схватить цветок и сунуть его в рот. Потребность в воздухе исчезает, словно лопнувший пузырь. Только что была — и вот ее нет. Грудь расправляется от глубокого, насыщенного вдоха.

— Мало времени, — говорит она.

Я слышу слова не из ее уст — они доносятся из черной воды, окружающей нас. Каким-то образом эта русалка с тонкими чертами лица и глазами чудовища говорит через саму лагуну.

— Ты должна слушать.

Я киваю, мысленно умоляя ее поторопиться. Взгляд русалки мечется по темным глубинам. Если Дикону не дали такой же способности дышать, как мне, он уже утонул — один раз, если не два, — не способный умереть без серебра, задыхаясь, мучаясь. Раньше мысль о пытках Дикона могла бы меня обрадовать, но те шрамы…

— Лента освещает чердак.

Слова произнесены тихо, но устремляются в уши и омывают кожу, словно речная вода. Меня охватывает паника.

— Я не понимаю, что это значит, — говорю я, и вода свободно наполняет легкие, будто у меня появились жабры.

Но она молчит, хотя в глазах светится тревога. Она ждет, что я сама что-то пойму. Темные волосы плавают между нами, и русалка отводит их перепончатыми пальцами. Наверняка осталось совсем немного времени, прежде чем охотники Лэндона вырвут меня из ее рук.

Я напряженно думаю, пытаясь понять, не загадка ли это. Какая-нибудь головоломка. Лента освещает чердак… Лента людей? Стая или группа? Полоска чего-то? Я думаю о том, что она могла видеть до того, как утащила меня под воду. О том, что видел весь лес.

— Это из-за сирабракса?

Ее пугающие глаза вспыхивают.

— Лента освещает чердак, — повторяет лагуна.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Скажи, что это значит.

И тут скользкая лента отпускает меня, а способность дышать исчезает. Я держусь сколько могу, но русалка качает головой — время вышло. И воздух у меня тоже. Я плыву к поверхности, двигая руками и ногами так быстро, что мышцы горят, а свежий ночной воздух зовет меня наверх…

Я вырываюсь из воды, судорожно хватая ртом воздух.

Но пруд пуст.

Неподвижен. Жидкий как нефть. По волнам, поднятым моими судорожными движениями, скользит сияющий лотос.

Русалки исчезли. Дикон тоже. Несмотря на приятную температуру воды, кровь стынет в жилах.

— Дикон? — зову я.

Кручусь на месте, оглядывая сверкающие ивы и мягко светящиеся цветы. Никогда еще настолько безмятежное место не казалось таким зловещим. Они его убили. Я уверена.

— Дикон!

Я не узнаю собственного голоса — кажется, еще немного, и я расплачусь.

Охотники не сдвинулись со своих темных постов у воды. Четверо мужчин стоят совершенно неподвижно, заложив руки за спину.

— Дикон! — кричу я, плывя к краю пруда.

Чем ближе подплываю, тем сильнее воздух пропитывается запахом железа. Я принюхиваюсь, словно ищейка, двигаясь к покрытому мхом берегу, где растет камыш и склоняются гроздья светящихся цветов.

Запах становится сильнее. И тишина. Ни одного бьющегося сердца.

Я в ужасе поднимаю взгляд. Теперь, с такого расстояния, я вижу. У всех четверых охотников Цитадели зияют раны чуть левее центра груди. Пробиты насквозь, словно дыроколом. А двое еще и лишились половины одежды.

— Никогда не думал, что услышу, как ты зовешь меня таким голосом.

Дикон выходит из-за дерева, застегивая штаны. На нем темно-синяя полевая форма охотника Цитадели. Рукава коротковаты, ноги босые, но в остальном — ни один мокрый волосок не выбился из привычного образа Дикона. Даже залитые кровью руки вполне в его стиле.

— Хотя, пожалуй, представлял. Только ты была погорячее. И поэнтузиастичнее…

Я хватаюсь за край лагуны.

Он жив.

А я… переживала за него.

От потрясения я теряю дар речи.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Вивьен?

Но голос не находится. Я ошеломлена. Я испытываю облегчение оттого, что этот девиант, которого я хотела… которого жаждала убить, не просто жив, но еще и сам убивает? Охотников?

— Эй.

В его голосе больше нет насмешки.

— Прекрати.