Я всё ещё не понимаю, как Дрисколлу удалось узнать что-либо о моей жизни за пределами Харкера.

Как он понял, что Пенни значит для меня всё, и что я примчусь, если ей понадобится помощь.

Но сейчас это уже не важно.

Скоро она перестанет быть в безопасности.

Если Финн хочет добраться до меня, он знает как.

— А теперь представим, что, раз уж ты так настойчиво хочешь покинуть мой клуб, тебе каким-то образом удалось избежать захвата, — продолжает Дикон, наклоняя голову.

Сложные татуировки по обе стороны его шеи двигаются вместе с этим жестом.

— Эта штука в твоей спине истощит тебя через три месяца.

Может, через четыре. Ужас просачивается сквозь меня.

Истощит меня как?

Будто отвечая на вопрос, мой шрам пульсирует, и я морщусь.

Дикон изучает моё лицо так, словно я только что идеально доказала его правоту.

— Именно поэтому ты никуда не пойдёшь.

Я слишком хорошо знаю, что не стоит умолять Белого Оленя о свободе.

Я лишь разозлю его, рискую получить физический вред и оказаться прикованной где-нибудь глубоко под клубом, пока меня не истощат, что бы, чёрт возьми, это ни значило.

А если мой ужасно рискованный план побега, который последние десять минут формируется где-то на задворках сознания, каким-то чудом сработает и я выберусь из этой комнаты целой и невредимой, начнётся обратный отсчёт до того момента, когда Финн найдёт меня и доставит к своему отцу.

Мне нужно разумно использовать время с Диконом и Уордом.

— Если ты знаешь Финна настолько хорошо, как утверждаешь, почему не можешь выяснить, что он делает с Ридом? Предложи его отцу преклонить колено или что там нужно ради информации. Или заплати ему. Ты богат.

Я неопределённо указываю на роскошную, пусть и частично разрушенную гостевую комнату и огромный ночной клуб под нашими ногами.

Уорд качает головой так, будто я только что произнесла худшее возможное сочетание слов.

И я понимаю: возможно, я зашла слишком далеко.

— Вивьен.

Дикон больше не улыбается своей жестокой улыбкой чеширского кота.

— Ты видела, что происходит с теми, кто меня не уважает.

Он указывает на сжавшееся тело бармена, чья кровь всё ещё просачивается в деревянные доски пола.

Когда я отвожу взгляд, он делает шаг ближе.

— Нет. Посмотри на него.

Из-за страха, из-за понимания, что в прошлый раз, когда мы сражались, он уничтожил меня, и из-за того, что я знаю: если это повторится, у меня нет оружия для защиты, — я делаю, как он говорит, и смотрю на вампира с кровавой раной там, где должно быть сердце.

— Никогда больше не предлагай мне склониться перед этим грёбаным болваном Верховным Таном или его тупоголовым сыном. Я бы не вытащил ни одного из них даже из ямы с голодными крысами. Ни за богатство. Ни за что.

Он сверлит меня взглядом, и, несмотря на себя, я чувствую, как начинают дрожать руки.

— Ты, Вивьен, настолько же невежественна, насколько близка к смерти. И ты стала мне совершенно неинтересна.

Когда он и Уорд поворачиваются к двери, моё сердце начинает колотиться в груди.

— Подожди, — запинаюсь я. — Хотя бы верни мне мои клинки.

Полные губы Дикона искривляются.

— Может, ты уже сошла с ума…

— Ты знаешь, что я не могу тебя победить.

Мне физически больно признавать это вслух, но я продолжаю:

— Даже с кинжалами. Но один из твоих людей сегодня чуть не убил меня. Если ты собираешься держать меня запертой в этой комнате, хотя бы дай мне что-то, чем я смогу защищаться. Или ты хочешь, чтобы вся сила сирабракса оказалась в руках любого, кто попытается обменять меня и случайно лишит меня жизни?

Дикон поворачивается к Уорду, который лишь пожимает плечами.

— В этом есть смысл.

— Нет, — размышляет Дикон, изучая меня с любопытством. — В этом есть смысл.

Когда он вытаскивает что-то из заднего кармана своих мешковатых тёмных джинсов, я вздрагиваю.

Но в его огромной руке оказываются оба моих кинжала.

Ангел и Исчадие ада.

Сверкающее серебро лежит на его коже.

Единственное, что способно убить демона.

Кожа Дикона уже обжигается от одного лишь прикосновения сплава.

Я быстро забираю их, стараясь не коснуться его.

Лезвия оставляют лёгкий ожог на его ладони.

— Это не больно?

Его взгляд становится почти таким же огненным, как и сам металл.

— Что сказать? Я хорошо переношу боль.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.

Сейчас или никогда.

— Я тоже.

И тут я бросаюсь к стеклянному окну и вылетаю прямо сквозь него.

Глава 3

Солнце только показывается из-за высоток, когда я камнем падаю в сугроб. Боль отдается во всем теле, но ничто не сравнится с огнем, разрывающим спину. Сдерживая крик, я едва не прокусываю губу насквозь.