— Позволять этим пластиковым людям отвратительно с тобой обращаться под видом семейной близости — это… Я мало что знаю, но в пытках разбираюсь. То, что ты делаешь там, — самоистязание.

Он делает вдох.

— Тебе важно, чтобы ты им нравилась, потому что ты сама себе не нравишься. Ты хочешь доказать им, что они ошибаются, потому что надеешься тем самым опровергнуть то, что сама о себе думаешь. Вот что объединяло тебя с моим братом. Вот та великая связь, за которую ты так цепляешься. Ненависть к себе.

Правда в его словах вонзается ножом в живот. Я знала, что мы с Ридом похожи. Знала, как тяжело мне быть охотницей, а ему — демоном, но свести все наши отношения к моей потребности не чувствовать себя такой одинокой…

— Единственное, что мой брат ненавидит сильнее самого себя, — всех остальных существующих девиантов. Включая меня. Так что прости, если мне не нужна связь с семьей, которая принесет лишь боль и осуждение. Наверное, я просто не ненавижу себя так, как мой брат. И тебе тоже не стоит, Вивьен.

Дикон бросает на меня последний взгляд и с раздраженным вздохом выходит из ванной.

Но я не могу пошевелиться. За все годы, что я скрывала от мамы и Норы, кто я такая, мне ни разу не приходило в голову считать это разновидностью саморазрушения. Только самосохранением. И Рид понимал меня — он знал, каково это, когда постоянно кажется, что ты недостаточно хорош. Когда продолжаешь стараться и снова терпишь неудачу. Это была наша общая борьба.

«Быть собой — не бремя, Вивьен».

Именно это Дикон сказал мне в Поместье. Его взгляд на мир словно подарил мне шестое чувство. Цвет, которого я прежде никогда не видела. Звук, который не способна повторить.

Из гостиной доносятся мягкие переборы арфы, и я отбрасываю новые, только зарождающиеся мысли. Есть дела поважнее.

Мне нужно найти Фиону.

Она будет знать, что делать с Верховным Таном, который все это время скрывался у нас прямо перед глазами.

Глава 17

Глава 17

«Ошеломлена» — пожалуй, слишком мягкое слово, чтобы описать реакцию Фионы на новость о том, что Каспар Харлок — Верховный Тан. Надо отдать ей должное: как хорошо выдрессированная представительница семейства Аббот по браку, она изящно скрывает то, как давится шампанским, быстро целует Нору, ссылается на предстоящий гала-вечер, и мы уносим ноги с этого обеда, прежде чем у меня случится очередной приступ кровожадности и я всажу нож в шею какому-нибудь официанту.

Обратно к «Виндзору» мы едем в напряженном молчании. Серый, как мои глаза, день постепенно сменяется таким же мрачным бесцветным сумраком. Фиона заставляет меня лечь на заднем сиденье, будто я подросток, тайком сбежавший из дома, хотя я уверяю ее, что степень опасности не изменилась: Верховный Тан не знает, что дочь Беатрис Аббот — тот самый пропавший эон. Ей просто нужно время, чтобы все это переварить.

Понимаю.

— Нам нужно немедленно встретиться со Старейшинами.

Ее тонкие пальцы мертвой хваткой стискивают руль.

— Нам? А куда делось «избегай Старейшин как чумы»?

— Я не могу сказать им, что выяснила все сама. Старейшинам нельзя лгать.

Я фыркаю.

— Я могу соврать кому угодно.

— Нет, Вив, — отвечает Фиона, и от всей серьезности происходящего ее голос дрожит. — Они древние. Слишком могущественные. Они чувствуют ложь так же, как ты чувствуешь девиантов.

— Тогда мне тем более нельзя идти с тобой.

Если они узнают, кто я, что я ношу внутри себя, меня казнят. Фиона знает это лучше всех. Я едва не рассказываю ей то, что сказал Дикон. Что, по его мнению, Старейшины даже не станут преследовать Каспара. Что они уже знают, кто он такой. Но я не могу заставить себя в это поверить. И не могу признаться Фионе, что работала со смертоносным демоном, разыскивала Рида и ради этого покидала кампус — три разные вещи, которые она заставила меня поклясться не делать.

Проходят долгие минуты. Мы переваливаем через холм, отделяющий Полугород от Гесперид, и затянутое туманом небо подсвечивают высотки NTC и сияющие уличные фонари. До «Виндзора» остается минуты две, когда Фиона наконец снова заговаривает.

— Кажется, у меня есть идея.

Коттедж профессора Донмер выглядит так, как я представляю себе внутренности бутылки джинна. Все пространство утопает в драгоценных оттенках: ярко-кобальтовые шторы, пушистый пурпурный ковер. Толстые рубиново-красные свечи мерцают на богато украшенной каминной полке над ревущим огнем. Яркие подвесные лампы разливают разноцветные пятна света по обтянутым шелком подушкам.

— Заходите, заходите, — напевает она. — На улице ужасный холод.

На ней что-то вроде ночной сорочки, которая вполне могла бы сойти за кутюрное платье: настолько длинная, что ткань собирается у ног, расшитая тончайшей нитью и изящно ниспадающая с хрупких плеч. Густые темные волосы перевязаны лентой, прозрачные крылья аккуратно прижаты к сияющей коричневой коже обнаженной спины. Эта женщина настолько же богиня, насколько и фея.