— Изображать защитника. Будто мы с тобой одна команда. Ты лгал мне не меньше, чем он.

— Как? — спрашивает он, раздувая ноздри. — В чем я тебе солгал?

— Ты никогда не говорил, что ты наследник гребаного Трона Баэля!

— Я уже много веков себя им не считаю.

— Поэтому Каспар держит Одетту в плену. Потому что он убил твоего отца. Он хочет помешать тебе прийти за ним. Ты старший сын убитого Верховного Тана. У тебя есть законное право на престол, и Каспар не хочет, чтобы ты им воспользовался против него.

Он открывает рот, но я продолжаю:

— Ты никогда не рассказывал мне, кем был Рид. Что он задумал.

— Я узнал о его планах только сегодня. Одновременно с тобой.

— Дикон, ты сказал, что мы друзья.

На последнем слове мой голос ломается, и я ненавижу себя за это. Еще сильнее ненавижу то, что Дикон выглядит так, словно я только что всадила ему один из кинжалов в селезенку.

— Ты сказал, что мы друзья, но позволял мне снова и снова рисковать жизнью ради человека, которого я совершенно не знала. Ты даже не рассказал, что Верховный Тан, изгнавший тебя в ад, был твоим собственным гребаным отцом. Я была такой слепой. Тебе нужно было лишь сохранить мне жизнь, чтобы я нашла для тебя Одетту. Тебе вообще хоть когда-нибудь было на меня не насрать?

— Вивьен…

Он выглядит раздавленным.

— Ты, твой брат, твой дядя, твой кузен, твой отец… Вся ваша семейка прогнила насквозь. Лжецы и убийцы… И ты ничем не лучше остальных.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

— Давай не будем говорить того, чего на самом деле не думаем.

— А что, ты сделаешь мне больно, Дикон?

Я вскакиваю с дивана, сжав кулаки.

— Давай. Сделай мне больно.

Он продолжает сидеть, молча наблюдая за мной.

— Давай!

Я со всей охотничьей силы толкаю его в плечо, и он слетает с пуфика на пол.

— Полегче, тигрица, — предупреждает он, поднимаясь и отряхивая брюки. — Я не против немного побороться, но…

— Ты ведешь себя так, будто у тебя все прекрасно.

Я снова толкаю его. На этот раз он остается на месте, неподвижный, как гора.

— Будто тебе ни до чего нет дела.

Еще один толчок.

— Будто тебя ничто не мучает…

Слезы снова начинают жечь глаза. Я поднимаю на него взгляд, вижу смертельное спокойствие на лице и хочу закричать.

— Ты не спишь, Дикон. Тебя изгнали в ад, и теперь ты не спишь!

— Знаю, — выдыхает он. — Ты права.

Но этого недостаточно. Я обрушиваю кулаки на его грудь и руки, пока слезы льются по щекам. Я больше не хочу быть одна. Почему Дикон ничего не чувствует, а мне достается вся боль? Я молочу его удар за ударом. Размашистыми ударами, изо всех сил. Выплескиваю ярость, унижение, ненависть к себе. Я думала, мы с Ридом одинаковые. Я смотрела на чудовище, лжеца, предателя, который крал души и убивал людей, и видела в нем себя.

В какой-то момент я понимаю, что Дикон не сопротивляется. Этот высший хищник — Белый Олень, кошмар, преследующий сами кошмары, — просто… не собирается поднимать на меня руку.

А потом остаются только слезы. Кулаки больше не бьют.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь и судорожно всхлипываю, пытаясь вдохнуть. Мне плевать на собственное достоинство. Я рыдаю, пока не начинают болеть легкие. Не только из-за Рида, но и из-за всего, что потеряла. Отца, по которому так чертовски скучаю. Разрушенных отношений с мамой. Рассудка. Свободы. Всех людей, которых не могу защитить. Всех ужасов, которым еще предстоит случиться.

Дикон подводит нас к диван, и мы садимся рядом. Он нежно гладит меня по спине. Не помню, когда в последний раз позволяла себе чувствовать настолько сильно. К тому времени, когда я отрываю лицо от его груди и немного отодвигаюсь, я практически насквозь промокла от слез. И теперь мне немного неловко.

— Как ты вообще узнал, что я здесь?

Я вытираю лицо тыльными сторонами ладоней.

На измятой белой футболке Дикона остались мокрые пятна.

— Позвонил Софии, — отвечает он слегка охрипшим голосом.

И она все равно сказала ему, где я. София доверяет Дикону. Надо же.

— Она на тебя накричала?

— Еще как.

— Тебе понравилось?

Он задумчиво хмурится.

— Вроде того?

Я смеюсь. И это кажется настоящим чудом.

— Больной извращенец.

— Всегда.

Я делаю дрожащий вдох, но каким-то образом снова чувствую под ногами твердую землю.

— Ну и гребаный денек.

— Не то слово.

Прядь моих волос прилипла к мокрой щеке, и Дикон наклоняется, чтобы убрать ее. Мы оба слегка замираем от этого интимного жеста. Теперь, когда меня больше не захлестывает горе, все ощущается иначе.

— И какой у нас теперь план?