Справа от меня трещат и ломаются стебли, и я быстро хватаю пистолет, проверяя, снят ли он с предохранителя. Когда я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, обо что споткнулась, то едва не кричу при виде мертвых глаз Аарона, уставившихся на меня.

Господи.

Он мне не особо нравился, но видеть его мертвым, покрытым засохшей кровью – просто тошнотворно. Ни один человек не должен так умирать и оставаться без нормальных похорон.

Внезапно сильные пальцы смыкаются на моем горле и рывком поднимают с земли. Я брыкаюсь в воздухе, столкнувшись лицом к лицу с бесчувственным, чьи глаза абсолютно лишены эмоций.

Не раздумывая ни секунды, я вскидываю руку и нажимаю на спусковой крючок, всаживая пулю ему в висок. Мы оба падаем на землю.

Полагаю, когда вырезали часть ДНК, отвечающую за чувства, они заодно лишили его и здравого смысла.

Идиот.

Поднявшись на ноги, я замираю и прислушиваюсь к малейшим шорохам на случай, если этот придурок был не один.

Пять минут спустя, когда вокруг не раздается ни звука, я продолжаю пробираться ко входу во внешний вард.

Теперь я понимаю, что имела в виду Вейлен, когда говорила, что стены больше нет. На ее месте зияет огромная дыра, а от ворот не осталось и следа.

Черт возьми.

Насторожившись как никогда, я медленно приближаюсь ко входу и шаг за шагом спускаюсь по лестнице, напрягая слух в поисках любых звуков. Главной двери в тоннели больше нет, а в воздухе все еще висит дым от недавней битвы.

Крадучись по левому коридору, я добираюсь до первой арки и заглядываю внутрь. Вертикальная ферма разрушена, а большая часть овощей сожжена дотла. Это так неправильно в мире, где еду и так нелегко достать.

Продвигаясь дальше по коридору, я замечаю, что в варде стоит пугающая тишина. Я заглядываю в загон для животных и тут же отшатываюсь. Я видела кого-то лежащего на полу. Никто не двигался.

Я быстро заглядываю еще раз, убеждаюсь, что я все еще одна, и я проскальзываю в загон.

От представшей передо мной картины к горлу подступает желчь, а желудок скручивает спазмом.

Нет.

Почему они так жестоки?

Все овцы больше не белые и пушистые, а безжизненные и красные от крови. Коровы и свиньи тоже. При виде этого мое сердце разрывается, а когда я замечаю Олдрика, лежащего лицом вниз с багровым кровавым пятном на спине, это становится еще одним ударом.

Это неправильно. В корне неправильно. Это сущее зло.

Я подхожу к курятнику, и, увидев повсюду перья и кровь, всхлипываю.

— Я убью эмиссаров за это, — рычу я, перешагивая через сломанную ограду. — Я вырву им сердца и заставлю поплатиться. — Удушающая боль с трудом позволяет мне проталкивать слова через горло.

Я оседаю на пол, и меня скручивает от рвотного позыва. Совершенная раса не стала бы причинять вред таким бесценным созданиям, как животные. Бесчувственные – это лишенные эмоций твари, куда хуже, чем мы когда-либо могли бы стать.

Слабый писк заставляет меня резко поднять голову. Опустившись на колени, я роюсь в перьях и безжизненных тушках в поисках источника звука.

Еще один писк позволяет мне точно определить место, и, наконец, я замечаю движение. Крошечные лапки дергаются, пытаясь выбраться из-под мертвецов.

Я осторожно подхватываю цыпленка на руки и прижимаю к груди.

— Я держу тебя, Пискун.

Цыпленок, кажется, с трудом дышит, судорожно хватая ртом воздух. Я баюкаю его у груди и поднимаюсь, желая вынести его на улицу. Не хочу, чтобы он оставался среди всех этих тел, поэтому быстро выхожу из варда навстречу первым лучам восходящего солнца.

От вида того, как этот крошечный птенец жадно глотает воздух, мое сердце разбивается так, как никогда прежде. Я вижу, как солнце отражается в его черных глазках-бусинках, и мою грудь сотрясают рыдания.

Единственное, что я могу сделать – это гладить его маленькую головку, чтобы показать, что он не один.

— Ты… чувствуешь это? — Подступивший ком грозит окончательно перекрыть мне горло. — Это… солнышко, такое приятное… и теплое. — Я начинаю плакать еще сильнее, когда птенец начинает реже хватать воздух.

Грудь невыносимо ломит от боли за него.

— Давай. Спи, маленький Пискун. Я с тобой. Ты не один.

Его тельце дергается в моих руках, и я падаю на колени.

— Нет!

Так больно смотреть, как он умирает, и быть не в силах ему помочь. Я не понимаю всех этих убийств, столько бессмысленных смертей.

— Все хорошо, — говорю я, снова всхлипывая. — Я с тобой. Ты не один.

Его тельце содрогается в последний раз, прежде чем замереть, и цыпленок коченеет в моих руках. Мое сердце разлетается на миллион осколков, когда я смотрю, как угасает блеск в его глазах.

Мое тело содрогается от боли, которой я никогда прежде не испытывала, и я прижимаю маленького птенца к груди.

— Мне так жаль, маленький Пискун, — выдавливаю я сквозь слезы, текущие по щекам. — Мне так жаль.

— Малая, — шепчет Кензо у меня за спиной.