Сколько червей нужно, чтобы съесть верблюда весом в двадцать пудов?

Я не знал.

Я не знал их веса, скорости роста, плотности заселения корки — ничего. Я знал только то, что услышал ухом: скребёт везде.

И вот тут я понял, чего мне не хватает, и это оказалось смешным.

Мне не хватало ведра.

* * *

Ведро я взял у Мерта, лом у Гуша и с рассветом отошёл на двести шагов от кочевья, в сторону от разлива, туда, где, по моим прикидкам, корка была нетронутой.

Вырубил квадрат в аршин.

Перебрал руками, всю выбранную соль, до материка.

Одиннадцать червей.

Потом отошёл на полверсты к северу, к ближнему разливу, и вырубил такой же квадрат.

Сорок четыре.

* * *

Илария нашла меня там же к полудню, с четвёртым квадратом.

— Тобиас, что вы делаете?

— Считаю плотность.

— И вы этим третий час заняты?

— Четвёртый, — уточнил я, не разгибаясь. — Илария, у меня по четырём пробам выходит: у кочевья одиннадцать на аршин, у разлива сорок четыре, между ними двадцать и двадцать шесть.

Она присела рядом.

— И что это даёт?

— Это даёт карту, — отозвался я. — Илария, они не расселены равномерно. Их вчетверо больше там, где сто лет лежали туши. Значит, они привязаны к корму, а не к соли.

— А это мы и так знали.

— Знали предположительно, — не согласился я. — А теперь у меня четыре цифры, и я могу написать их в отчёте, и человек, который его прочтёт через двадцать лет, сможет проверить.

Илария посмотрела на меня очень внимательно.

— Тобиас, вы сейчас копаете соль на морозе четвёртый час ради человека, который прочтёт это через двадцать лет.

— Именно ради него и копаю.

— И вам не приходило в голову, что его может не быть?

— Приходило, — согласился я. — Илария, мой прапрадед двадцать пять лет писал отчёты, которые никто не принимал. Я про это узнаю только через год, но, кажется, это у нас семейное.

* * *

Червя мы добыли на рассвете.

Это оказалось до отвращения просто: Гуш взял лом, отошёл на двести шагов от кочевья, вскрыл корку на пядь и через минуту принёс мне трёх штук в перевёрнутой шапке.

Они были белые, слепые, в локоть длиной, и двигались медленно, как двигается всё, что живёт в темноте и никуда не торопится.

Я вскрыл первого.

Илария вскрыла второго.

Мы почти не разговаривали двадцать минут.

— У меня есть, — доложила она первой.

— Где именно у вас?

— В стенке кишки. Много.

Она отодвинулась, освобождая мне место.

— Тобиас, это взрослые. Смотрите: у них уже яйца.

Я посмотрел.

Паразиты действительно были взрослыми.

* * *

Мы сидели на соляной корке при трёх догорающих фонарях, и над степью светало — тускло, серо, как всё там светало.

— Значит, круг такой, — заговорил я. — Верблюд пал. Его съели черви. В червях паразит дозрел. Черви живут в корке. А дальше?

— А дальше верблюд должен съесть червя, — отозвалась Илария. — А он его не ест.

— Не ест, — согласился я. — Верблюд ест сухой корм, которым его кормят, и пьёт рапу из скважины.

— И лижет соль, — договорила она.

Я замер.

— Илария, повторите.

— Соль-лизунец, — уточнила она очень ровно. — Которую с августа рубят на ближнем разливе. Тобиас, а вы у них спрашивали, что такое ближний разлив?

— Не спрашивал ни разу.

— Так спросите, — велела Илария тен Овеск. — И я почти уверена, что ближний — это тот, который ближе к кочевью. А ближе к кочевью — это там, куда сто лет относили павший скот.

* * *

Кайрак подтвердил всё за две минуты.

Ближний разлив лежал в полуверсте к северу от котловины, ниже по склону, и именно туда сто лет уносили павших, потому что оттуда не тянет к шатрам.

Дальний — в двух днях пути. Чистый. Ничего, кроме соли.

Соль оттуда возили сто лет, и это было неудобно, и все сто лет об этом ворчали.

Он говорит, что ворчали каждый год, — перевёл Кеша. — И что каждый год кто-нибудь предлагал брать с ближнего, и каждый год старшие отвечали, что нельзя.

— А почему нельзя, они объясняли?

Он не знает, — отозвался дракон. — Он говорит: старшие говорили «нельзя», и всё.

Я закрыл глаза.

— Ксаверий, спроси, кто у них сейчас старший.

Он и есть старший. Два года как.

— А кто был до него?

До него был его дядя. Умер позапрошлой зимой.

* * *

Кайрак не спросил.

Он сдержал слово буквально: за все дни, что мы там пробыли, он ни разу не задал мне вопроса о том, что я нашёл ночью за загонами.

Он спрашивал о другом.

Он спрашивал, сколько соли брать на голову. Сколько дней держать отдельно. Можно ли класть подстилку из старой, если новой нет. Он спрашивал как хозяин — про то, что делать, — и ни разу про то, отчего.

На четвёртый день я не выдержал.

— Ксаверий, скажи ему, что я всё-таки нашёл ответ.

Реннел, он просил не говорить.