— По трём причинам, — отозвалась она наконец. — Первая: вы бы поехали один и без меня угробили бы себя на третий день, потому что у вас нет ни одного правила, которое вы соблюдаете сами для себя.

Это я конечно и так знал, но услышать подтверждение от другого человека, оказалось более неприятно, чем я думал.

— Это верно, - пришлось согласиться мне.

— Вторая: у меня договор, восьмая доля, и если ваша тропа остынет, я потеряю свою часть денег, — продолжила Илария. — Это я тоже могу произнести вслух без стыда.

— А что за третья причина?

— А третью я вам не скажу, — отрезала она.

— Илария, вы начали, договаривайте.

— Не скажу, потому что я её сама пока не сформулировала, — уточнила она. — А когда сформулирую, скажу первому вам. Спите, Тобиас, завтра ветер сменится.

Ветер назавтра и правда сменился.

И я до сих пор не знал, откуда она это взяла.

* * *

Четвёртый день был хуже всех, потому что ветер сменил направление.

Он стал бить в лицо, и корка перестала ломаться под подошвой. За ночь наросло, и мы прошли двенадцать вёрст вместо двадцати.

К ночи Гуш взял у Иларии второй сундук, а у меня мешок с Кешей, и понёс всё сам.

— Гуш, я справляюсь.

— Вы справляетесь, — согласился он, не отдавая. — Только медленно.

Реннел, не спорь, — распорядился Кеша из мешка. — У него плечи, у тебя гордость. Плечи полезнее.

* * *

На седьмой день мы прошли перевал.

Это не был перевал в горном смысле: ни скал, ни ущелья. Просто равнина поднималась, поднималась и на протяжении версты шла в гору так, что дышать становилось тяжело, а потом так же полого опускалась.

Наверху лежал камень.

Не портальный — обычный, гранитный валун в рост человека, и на нём были высечены знаки. Много, в несколько слоёв, поверх друг друга.

Ойраг, поравнявшись с камнем, тронул его ладонью, не останавливаясь.

Мерт тоже.

— Ксаверий, что это?

Счёт, — отозвался дракон. — Реннел, каждый, кто проходит перевал первый раз в жизни, ставит зарубку. Не имя, не дату — просто черту.

— А зачем её ставят?

Незачем, — уточнил Кеша. — Просто так делают четыреста лет.

Я слез с телеги и подошёл.

Знаки шли снизу вверх, и внизу они были стёртые до неразличимости, а вверху свежие, и я стоял и смотрел на четыреста лет чужих зарубок, и на меня оттуда никто не смотрел в ответ.

— Ксаверий, а мне можно?

Тебе не запрещено, — отозвался дракон. — Реннел, у них нет правила, что чужому нельзя. У них есть правило, что ставят раз в жизни.

Я не поставил.

Не из скромности. Я просто подумал, что не знаю, что это будет означать, а ставить знак, значения которого не знаешь, плохая привычка для человека, который ведёт четыре журнала.

Илария поставила.

Она подошла, посмотрела и провела ножом черту в четверть ладони, сбоку, где было пусто, и вернулась к телеге, ничего не объяснив.

Ойраг, увидев это, сказал два слова.

Он говорит: теперь она ходила, — перевёл Кеша.

* * *

Кочевье Кайрака стояло в котловине, и я до сих пор не понимаю, как они её нашли: с равнины её не было видно, пока не подойдёшь на полверсты.

Внизу было тише. Ветер шёл поверху, и в котловине висел дым — прямой, столбами, а не рваный, как наверху.

Шатров я насчитал сорок один.

Загонов — четыре, и заняты были два.

И вот тогда, глядя сверху на два пустых загона, я впервые понял по-настоящему, зачем мы шли.

* * *

Кайрак встретил нас у первого шатра.

Он похудел так, что обруч в бороде висел свободно, и с ним было ещё трое, и все трое стояли позади.

Он произнёс длинную фразу.

Он говорит, что дом Кайрака открыт, — перевёл дракон. — И что ты пришёл в дурной год и он этого не забудет.

— Ксаверий, что мне ответить?

Ответь коротко и не благодари. Благодарность здесь означает, что ты считаешь себя обязанным, а обязанным сейчас считает себя он.

Я подумал.

— Скажи, что я пришёл работать и хочу начать сегодня.

Кеша перевёл.

Кайрак выслушал и впервые за всё знакомство улыбнулся — коротко, одними кончиками сухих губ.

Он говорит, что ты говоришь как их человек, — отозвался Кеша. — Реннел, это высокая похвала, и она означает, что тебя сегодня же поведут работать и не дадут отдохнуть.

* * *

Про то, как устроено кочевье, надо сказать отдельно, потому что я полгода потом переделывал у себя то, что подсмотрел там.

Шатры стоят не кругом и не рядами, а гроздьями по четыре-пять, и в каждой грозди — родня. Между гроздьями проходы шириной в телегу. Пусто в середине котловины и плотно по краям. Это было ровно наоборот тому, как ставят деревни у нас.

Я спросил почему, и ответ оказался хозяйственным.

Ветер, — перевёл Кеша. — Середина котловины. Там садится дым и стоит сырость, а п о краям выдувает.