— Эти два письма должны отправиться на рассвете с самыми быстрыми вашими всадниками. — Герцог передал ему пачку и монету за хлопоты. — Понял?

— Да, милорд… то есть, ваша светлость. — Мальчишка ухмыльнулся щербатым ртом и выскочил за дверь.

Уилсон поднял голову из угла, где полировал сапоги герцога. — Как долго мы останемся в Ист-Динглфорде, сэр?

— Пока не знаю. — Герцог оглядел обшитую темным деревом спальню. Это было лучшее, что могла предложить «Зеленая дева», хотя комната была значительно меньше привычных ему. И все же имелась гардеробная, что он ценил, и горел камин. Из мебели — два мягких кресла, небольшой столик и письменный стол у окна. Кровать с балдахином выглядела достаточно удобной.

Уилсон отложил начищенный сапог, удовлетворенный возвращенным блеском, и поднялся. — Вам еще что-нибудь понадобится, прежде чем я пожелаю доброй ночи, ваша светлость?

— Нет, благодарю. — Элдридж подошел к камину, взял кочергу и пошевелил поленья, подняв сноп искр. — Проследите, чтобы меня разбудили в семь. Мы с мисс Донован позавтракаем до встречи с мистером Мэтьюзом.

— Да, сэр. — Уилсон направился к двери, но задержался у порога. Лицо его превратилось в осторожную маску. — Мисс Донован, кажется, притягивает немало неприятностей, сэр. Не припомню, чтобы до ее появления в замке Элдридж вы когда-нибудь оказывались втянуты в убийства.

Герцог приподнял бровь. — Несправедливо возлагать это на мисс Донован, Уилсон. Мистера Стоуна убили бы здесь, в Ист-Динглфорде, независимо от того, была мисс Донован поблизости или нет.

— Возможно. Но были бы поблизости вы? — Камердинер многозначительно посмотрел на него, затем поклонился и вышел. — Приятных снов, сэр.

Задумавшись, Элдридж пересек спальню и запер дверь на засов. Уилсон помог ему раздеться раньше; теперь герцог снял халат. Холод погнал его к постели. Он быстро погасил свечи, прикрутил фитили масляных ламп и забрался под балдахин.

Он должен был уснуть мгновенно. День выдался долгим и, благодаря убийству, весьма насыщенным. И все же мысли продолжали нестись одна за другой. Герцог вспоминал три письма, переданные мальчику. Одно отправится королевской почтой и доберется до прислуги, ожидавшей их в Ланкашире, только через полный день. Два других должны были пройти дальше, но если посыльные действительно самые быстрые, письма доставят в разное время следующего дня.

Сыщик с Боу-стрит, которому предстояло ехать из Лондона, вероятно, появится в Ист-Динглфорде утром во вторник. Алек сейчас занимался делами в своем поместье в Нортгемптоншире. Если Богу будет угодно, письмо он получит к завтрашнему вечеру. Элдридж не сомневался, что Алек пренебрежет правилом не путешествовать в воскресенье. Не позднее понедельника после полудня племянник должен быть здесь.

Алек прибудет быстрее не только потому, что его имение ближе, но и потому, что у него гораздо сильнее мотив. Новость о том, что Кендра Донован снова ввязалась в расследование убийства, племяннику совершенно не понравится. Элдридж знал: первым побуждением Алека будет броситься защищать американку. И страх его можно понять. Сам Элдридж тоже инстинктивно стремился ограждать слабый пол.

Вот только Кендра Донован не желала, чтобы ее ограждали. И уж точно никогда не вела себя как представительница слабого пола. Боже правый, на дороге она действительно вытащила пистолет из сумочки и, когда появились луддиты, попыталась задвинуть его себе за спину. Не понимай он ее добрых намерений, наверняка оскорбился бы: жест словно означал, что она считает его настолько малодушным, что он готов спрятаться за женской юбкой.

Брови герцога сошлись от беспокойства. В некоторых вопросах они с американкой никогда не придут к согласию, понимал он. То, что для него было защитой, Кендра воспринимала как тюрьму. Но нравится ей это или нет, он чувствовал обязанность стать щитом между ней и злобными стрелами высшего света. Вот только как защитить ее от собственного племянника?

Он не был дураком. Он, черт возьми, прекрасно знал, что, исчезая вместе в лесу, Алек и Кендра занимаются не одной лишь стрельбой. Когда-то Элдридж и сам был молод. Он помнил, что значит быть влюбленным. В памяти всплыли опьяняющие дни до того, как Арабелла стала его женой, и он тоскливо вздохнул. Даже неловко. Наблюдая за Кендрой и Алеком, он начал ощущать себя одной из тех отвратительных мамаш-свах, которые каждый сезон осаждают лондонское общество, отчаянно пытаясь пристроить своих бледных дочерей первому подходящему холостяку, который проявит к ним интерес.

Черт бы все побрал. Он, может, и не отец Кендры, но опекун. И, видит Бог, он не позволит собственному племяннику скомпрометировать девушку. Она не какая-нибудь легкомысленная особа, с которой можно поиграть и бросить. Он вполне вправе потребовать, чтобы Алек на ней женился.

Но — и именно здесь заключалась суть — Элдридж подозревал, что против брака вовсе не Алек.