Покормил через решётку, не открывая дверь. Для зверя, которого приучали к ритуалу день за днём, один пропуск мог означать откат.

Сломанные животные цепляются за расписание, как утопающий за верёвку: каждое утро — кормёжка, шаги, контакт. Убери одно звено — и цепочка доверия начинает ржаветь.

Тигрица Зара после одного пропущенного кормления перестала подходить к решётке на три дня.

И ещё — рана. Левое плечо тянуло, и от робы пахло сукровицей. Гривошип почует кровь. Запах раненого человека для хищника — сигнал уязвимости, который может качнуть баланс в любую сторону: либо зверь проигнорирует, потому что доверяет, либо что-то древнее в его мозгу отметит слабость и пересчитает иерархию.

Я дождался, пока зверь отойдет в дальний угол и уляжется, положил ладонь на засов и прислушался.

Гривошип проигнорировал — наш ритуал держался. Пока держался.

Я не собирался просто открывать решетку и шагать рядом со смертоносной тушей в надежде на её сытость. В моей прошлой жизни работа строилась исключительно на защитном контакте и жестком управлении фокусом.

Сдвинул засов.

Внутри густо пахло аммиаком, застоявшимся потом и гниющей соломой. Гривошип вскинул массивную голову. Броня на загривке щелкнула. Костяные шипы поднялись на четверть, ловя вибрации воздуха. Желтые глаза без зрачков зафиксировали движение.

Я просунул древко в щель. Пропитанная кровью тряпка источала резкий медный смрад.

— Цель, — бросил ровным, плоским голосом. Никаких эмоций. Только звуковой маркер.

Тяжелая туша подалась вперед — когти царапнули камень. Зверь втянул ноздрями воздух, сканируя новый объект, и ткнулся влажным, горячим носом в перепачканную ткань.

Моя рука дернулась. Кусок печени шлепнулся на каменный пол ровно у границы открытой двери. Пищевой и ориентировочный инстинкты мгновенно подавили зарождающуюся агрессию. Внимание хищника намертво замкнулось на конце древка и падающем мясе.

Только зафиксировав этот паттерн, я потянул дверь на себя, распахивая выход. Дистанция — ровно длина палки. Идеальная мёртвая зона для броска.

— За мной.

Я повел таргетом вправо. Гривошип шагнул следом, выдавливая из легких глухой рык.

Простая ходьба по прямой давала нулевой результат разрушенному мышечному корсету. Биомеханика требовала иного подхода.

Атрофированные косые мышцы живота нуждались в скручиваниях.

Я начал перекладывать конец таргет-стика из стороны в сторону. Направлял морду зверя по широкой зигзагообразной траектории от одной влажной стены коридора к другой. Хищник послушно тянулся за источником запаха. Его тяжелое бронированное тело изгибалось в форме буквы S.

Костяные пластины терлись друг о друга с сухим треском.

Каждые пять успешных скручиваний — короткая голосовая команда и шлепок мокрой печени о камень.

Я заставлял его тянуться мордой практически к собственному хвосту. Искусственно создавал крутящий момент. Перераспределял колоссальную массу его тела. Простаивающие боковые мышцы со скрипом принимали на себя вес бронированного корпуса и наливались кровью от непривычной нагрузки.

Местные дегенераты увидели бы в этом блажь сумасшедшего подсобника. На самом же деле я проводил сфокусированную физиотерапию, мастерски упакованную в примитивный рефлекторный тренинг.

Мне нравилось на это смотреть — профессионально, как хирургу нравится смотреть на зажившую рану, которую он сам зашивал.

В дальнем конце коридора скрипнула дверь.

Гривошип поднял голову. Уши развернулись на звук, ноздри раздулись на глубоком вдохе — зверь втянул воздух и замер.

Шипы на загривке, опущенные на две трети, остановились на полпути вверх и застыли.

Удивительно, но я тоже почуял. Дорогая кожа, масло для оружия и резковатый запах хитиновой брони, который не принадлежал Яме. Так пах один конкретный человек, которого Гривошип запомнил навсегда.

Из-за поворота вышел Дарен.

Он стоял в двадцати метрах от нас, прислонившись плечом к стене, со скрещенными на груди руками. Перстень на пальце медленно крутился.

Глаза смотрели мимо меня, прямо на зверя.

В правой руке Дарен держал короткий обрезок цепи.

Я увидел его и всё понял за долю секунды.

— Как дела, Смотритель? — тихо прошептал он, поднял руку и с размаху хлестнул цепью по каменной стене.

Лязг ударил по коридору, как кувалда по рельсу. Металл по камню — тот самый лязг, который издавала цепь Дарена перед каждым ударом плети. Тот самый звук, от которого Гривошип еще неделю назад рухнул бы на брюхо, вжался в пол и захлебнулся хриплым клёкотом загнанного в угол зверя.

Ошибка дилетанта.

Ты придурок, Дарен.

Привык работать со сломанными инструментами. Он думал, что звук цепи ударит по старым триггерам, раздавит волю хищника и заставит его вжаться в камень, опозорив меня. Клановый мальчик не учел элементарной физиологии.