— Одеяло хорошее, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

Я кивнул и продолжил перебирать когти. Если сейчас акцентировать — она закроется. Через чужую память я двадцать лет знал эту девчонку: любое внимание к её уязвимости — и стена встанет обратно, ещё выше прежней.

— Мясо тоже, — ещё тише добавила она.

Я ждал, что на этом разговор закончится — как обычно. Но Кара посмотрела мне в глаза и спросила:

— Сколько у тебя сейчас?

Вопроса я не ожидал. Она не спрашивала «откуда» и не спрашивала «как».

— Почти золотой там, и немного мелочи при себе, — ответил я.

Кара помолчала. Потом коротко кивнула и сказала:

— Мало. Но лучше, чем ничего.

Я снова кивнул, и руки продолжили работать. Целый коготь — в мешочек. Треснутый — в кучку на выброс.

— Если при разделке в кормовой увидишь целые когти — откладывай, — сказал я, не поворачивая головы. — Не выбрасывай с мусором. В карман, потом мне.

Кара посмотрела на меня, выждала секунду и коротко кивнула — по-военному, как приняла приказ. Даже не спросила «зачем» и не спросила «сколько стоят». Вписалась, молча и без драмы.

Она легла на тюфяк и натянула одеяло из буйволовой шерсти от плеч до щиколоток.

Я убрал когти в нишу, задул свечу и лёг. В каморке стало темно и тихо — но по-другому, чем раньше. Теплее.

На третье утро после вылазки я понял, что тело южанина устроено по другим чертежам.

Плечо ещё тянуло при резких движениях, но рука уже полностью работала.

Мышца срослась достаточно, чтобы таскать вёдра и выводить Гривошипа. Мой организм был словно выкован, чтобы чиниться быстрее обычного.

Я встал ещё до рассвета.

В Яме ничто не доставалось просто так, поэтому инструмент пришлось собирать из мусора за кормовой по одной простой причине — у местных коновалов таких не было.

Выцепил обломок древкового скребка — крепкую, но лишённую насадки длинную палку. Тряпку оторвал от выброшенного мешка из-под хитиновой муки — жёсткая и грязная ткань, в самый раз. Вместо верёвки распустил на полосы кусок старого, порванного поводочного ремня, который валялся в углу хозблока. Новый кремниевый нож мгновенно окупил потраченный серебряный — лезвие распустило толстую кожу на узкие полосы без малейшего усилия.

Намотав ткань на тупой конец палки, я намертво стянул её кожаными полосами. А чтобы конструкция работала как надо, просто сунул этот самодельный набалдашник на десять секунд в ведро с нарубленной печенью, которую приготовил для Гривошипа.

Ткань жадно впитала липкую сукровицу и мясной сок. Укротители Ямы использовали палки только для того, чтобы бить. Я собрал из мусора классический ветеринарный таргет-стик.

Гривошип уже стоял у решётки и ждал. Он слышал мои шаги за двадцать метров и поднимался каждое утро, когда я поворачивал за угол коридора — зверь вбил себе в память расписание и следовал ему.

В кармане робы лежал кусок сырой печени — я специально взял его с собой. Привычка всегда иметь при себе то, чем можно наградить или отвлечь хищника в любую секунду.

Потянулся к системе, потому что откладывать диагностику дальше было нельзя. Контур твари подсветился красным. Всякий раз, когда я смотрел в нужное место, мне подсвечивало нужные данные тела.

Детализированный Анализ медленно разворачивался и отнимал ресурсы, поэтому я старался укладываться в три секунды — быстрый снимок, фиксация и выход.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 38.

Дыхание: 12.

Мышечный тонус по группам: Длинные разгибатели спины: 68%. Широчайшие: правая 65%, левая 62%. Косые брюшные: 51%. Квадрицепс задних лап: 76%. Икроножная: 68%. Передние лапы: 72%.

Анализ +5.

Я оборвал Анализ на третьей секунде, пока тяжесть в висках не превратилась в тошноту, и несколько мгновений стоял, переваривая картину, которая стала втрое подробнее прежней.

При первом осмотре общий тонус спины показывал около шестидесяти — детализации по группам тогда не было. Перед вылазкой поднялось до шестидесяти пяти.

Теперь я видел, из чего складывалась эта цифра: длинные разгибатели вытянули до шестидесяти восьми, а широчайшие отставали. Рост на три процента без единой прогулки — только покой, правильная кормёжка и работа с наростами.

Тело зверя восстанавливалось само, просто потому что ему перестали мешать. Три процента — это немного, но для зверя, который лежал в клетке и не двигался, даже такой пассивный рост означал одно: организм жив и тянется к норме.

Задние лапы почти не изменились. Без нагрузки мышцы лап не росли, и удивляться тут было нечему.

Живот заставил меня стиснуть зубы.

Пятьдесят один процент. Косые брюшные мышцы стояли на месте. И стоять они будут до тех пор, пока зверь не начнёт двигаться по-настоящему — рывки, развороты, смена направления. Именно для этого я выбил у Гордея разрешение на прогулки.

Именно поэтому сегодняшний вывод из клетки был так важен.