Выяснилось, что для воспитания ребенка и правда нужна целая деревня. Джун, мои родители, Хантер и Маккой — мы как-то нашли схему, которая работала. По крайней мере, в большинстве дней.

Но почти каждую ночь я ложился спать с ощущением, что подвожу свою девочку.

Я простонал, выбираясь из грузовика. Тело ныло и не слушалось. Я сжал и разжал пальцы, разгоняя боль в костяшках.

Я поднялся по ступеням крыльца и остановился у сетчатой двери. Я давно перестал стучать в обветренную синюю дверь Джун, привык следовать за Руби, которая вбегала в дом босиком, даже не объявляя о нашем приходе.

Но сегодня я постучал.

Я был чертовски нервным, когда утром оставлял Руби, зная, что здесь будет Блэр, и тревога никуда не делась, пока я переминался с одного ботинка на другой, а голос Джун доносился откуда-то из дома.

— Секундочку!

День уже клонился к вечеру. Золотой свет солнца ложился на землю вокруг, и я, прислонившись к перилам, смотрел на все это. Этот город и ранчо моей семьи за забором — это было все, что я когда-либо знал. И все, чего я когда-либо хотел.

Кроме нее.

Я всегда знал, что однажды мне предстоит взять на себя ранчо, но это никогда не казалось тяжким бременем. Родители подарили нам эту землю, эту жизнь, и нутром я понимал, что создан для этого.

Отец вложил в эту землю душу, и теперь она выжимала и меня досуха. Мы всегда знали, что однажды она станет моей и Хантера, тысяча акров ответственности, к которой меня тянуло и на которую я злился, потому что она навалилась куда раньше, чем я ожидал.

Джун распахнула дверь. Пряди серебристых волос выбились из двух кос, которые она носила всегда, а улыбка была шире обычного. Вместе с ней из дома выплыл запах чего-то теплого и сладкого.

— Ну и видок у тебя, — сказала она, оглядывая меня с головы до ног и задерживая взгляд на моих заляпанных грязью ботинках. — Тяжелый день?

— Еще какой. — Я скрестил руки на груди, сердце все еще колотилось о ребра, и кивнул в сторону дома. Часть меня хотела схватить Руби, прыгнуть в грузовик и исчезнуть, пока воспоминания о прошлой ночи не сотрутся. Но другая часть, та, от которой у меня потели ладони и тянуло под ребрами, хотела пронестись мимо Джун и перевернуть этот дом вверх дном, пока я не найду Блэр. Весь день меня преследовало ее лицо, то, как ее губы чуть приоткрылись, когда наши взгляды встретились, и как я едва не сошел с ума, сдерживая желание сократить расстояние между нами. — Где моя девочка?

Улыбка Джун стала еще шире.

— Какая именно? — спросила она дразнящим тоном, опираясь на дверной косяк, руки на бедрах.

— Очень смешно, — буркнул я и заставил себя вдохнуть, стараясь удержать голос ровным. — Где Руби?

— Мы сделали тебе клубничный торт, — объявила Джун, разворачиваясь и захлопывая за собой сетчатую дверь.

Я стукнул ботинками о ступени, сбивая грязь, и пошел за ней внутрь. Меня окутал теплый запах ванили и сахара. Он пах детством, и я невольно вспомнил, как мы с Блэр наперегонки влетали в этот дом, когда Джун кричала, что печет что-то новое из своих гор клубники.

Джун вышла из кухни с белой коробкой из кондитерской.

— Подумала, вам понравится после ужина. Руби помогала минут десять, пока Блэр не достала солнцезащитный крем. Потом я лишилась своей помощницы еще до того, как прозвенел таймер.

Она протянула мне коробку, задержав ладони на моих.

— Они на озере. Там уже весь день. — Взгляд Джун остановился на моем лице, и клянусь, эта женщина видела меня насквозь.

— Что? — Я сильнее сжал коробку при мысли о Руби рядом с Блэр.

Я был должен Джун и половине этого города долг, который никогда не смогу вернуть, за то, что они подставили плечо, когда Руби нужен был кто-то надежный, кто-то, кто закроет бреши, которые я не мог закрыть, как ни старался. Но Блэр в эту договоренность не входила. Она никогда не была частью плана.

Уже давно.

Когда-то Блэр была для меня всем, но теперь всем была Руби. Моя дочь была единственным светом в некоторые дни, единственной причиной вставать с кровати, когда груз ранчо и всего остального грозил меня раздавить.

Мысль о том, что Блэр снова появилась в моей жизни и оказалась рядом с Руби, поднимала во мне что-то острое и первобытное. Я боялся всего, что могло разрушить ту хрупкую устойчивость, которую я выстроил для своей девочки.

Я пытался представить момент, когда она узнала бы, что у меня есть дочь. Знала ли она уже? Рассказала ли Джун по телефону так же, как когда-то сообщила мне о помолвке Блэр?

Я годами возводил стену между тем днем, когда оттолкнул ее, и миром, в котором она жила. Почти все, что я о ней знал, доходило через Джун или из новостей, где она появлялась рядом с отцом.

— Руби весь день рвалась купаться, а я для этого уже стара, — фыркнула Джун, и в груди у меня шевельнулась вина. — Зато Блэр она уговорила без труда.