Маленькая девочка стояла на одном из кухонных стульев моей бабушки у плиты и держала ложку клубничного варенья с горкой, с которого уже стекали капли.

— Намажь на печенье, пока не уронила все на пол. Ты же знаешь, как я ненавижу мыть, — сказала Джун, не поднимая головы. В одной руке у нее был маленький нож, которым она вырезала сердцевины у клубники, а другой она тут же потянулась за следующей ягодой с подноса.

Девочке было не больше пяти лет. Темные волосы стянуты в неровный хвост, из которого выбились пряди, обрамляя круглое лицо, припорошенное белыми облачками муки.

Веснушки рассыпались по щекам, а по уголкам рта размазалось клубничное варенье. Она наклонилась вперед, стараясь удержать на ложке покачивающуюся рубиновую гору.

— Не накапай, Руби, — предупредила Джун и только потом заметила меня. — Смотрите-ка, кто наконец выкатился из постели.

Девочка, Руби, подняла на меня глаза, и в тот миг, когда ее голубые глаза, до боли знакомые, встретились с моими, земля будто ушла из-под ног. Эти глаза, обрамленные темными ресницами под стать ее растрепанному хвостику, расширились от любопытства, светлые щеки порозовели, пока она рассматривала меня.

Джун отложила нож на исцарапанную разделочную доску и повернулась к девочке, но я этого почти не заметила. Я могла только смотреть на ребенка, на невозможный всплеск узнавания, когда с этого крошечного, сердцевидного лица на меня смотрели глаза Кольта.

Наверное, я простояла так слишком долго, потому что Джун прочистила горло и пододвинула ко мне кружку с кофе через островок. Я отвела взгляд от девочки, обхватила кружку дрожащими руками и заставила себя сделать глоток.

Варенье наконец соскользнуло с ложки и плюхнулось на печенье, а Руби улыбнулась, и на щеках проступили ямочки — точь-в-точь такие же, какие я годами пыталась забыть на лице Кольта.

— Идеально, — сказала Джун, и ее поза чуть смягчилась. — А теперь отнеси к столу и ешь.

Руби слезла со стула, Джун подала ей тарелку. Девочка пошла к столу, оглянулась на меня и плюхнулась на стул, на котором я сидела всю свою жизнь.

Джун поставила передо мной тарелку с двумя печеньями и стопкой хрустящего бекона.

— Ешь, — приказала она, кивнув подбородком в сторону стола.

Прежде чем я успела возразить, она уже вернулась к клубнике, не оставив мне выбора, кроме как сесть напротив Руби, которая уже запихивала половину печенья в свой крошечный рот.

Я подошла к столу и села напротив нее. Она держала печенье обеими руками и не сводила с меня глаз, откусывая очередной огромный кусок.

В голове бился один-единственный вопрос — так громко, что я была уверена, Джун тоже его слышит. Но она стояла к нам спиной, полоща руки в раковине и что-то тихо напевая.

Руби облизала пальцы, собирая остатки варенья, и наклонила голову.

— Вы внучка мисс Джун?

— Да, — я кивнула, отрывая маленький кусочек бекона. — Я Блэр.

Руби медленно моргнула, будто взвешивая ответ.

— Но вы большая, — нахмурила она темные брови.

— Я и не говорила, что она маленькая, Руби. Только что она моя внучка, — отозвалась Джун через плечо, поворачивая кран.

— Это отстой, — фыркнула Руби, крепко скрестив ручки на груди.

Я чуть не подавилась беконом.

— Что?..

— Руби Луиз, — голос Джун оборвал меня. — Твоим дядям пора бы рот с мылом вымыть.

— Они сказали, что так можно, — ее голубые глаза округлились, когда она взглянула на бабушку.

Руби Луиз.

— Твое второе имя — Луиз? — спросила я, сердце бешено колотилось. Единственная Луиз, которую я знала, была матерью Кольта и Хантера. Все звали ее Лу, кроме их отца, когда он пытался ее к чему-то расположить.

Руби кивнула, переводя взгляд с меня на Джун.

— В честь моей наны. Папа говорит, что я названа в честь самой красивой девушки на свете, — она сделала паузу, ямочки стали глубже. — Но теперь самая красивая — я.

Ее слова повисли в воздухе. Я метнула взгляд на Джун, а та вдруг нашла что-то невероятно интересное в клубнике, которую крутила в пальцах, упорно избегая моего взгляда, хотя я знала — она чувствует, как он жжет.

Я выдавила неровный смешок, пульс гремел в ушах.

— А кто твой папа, Руби?

Она засияла, будто это был самый простой вопрос на свете.

— Кольт Кэллоуэй.

Жар быстрый, обжигающий вспыхнул в груди, прожег ребра так, что стало трудно дышать. Как он смел смотреть на меня прошлой ночью так, с голодом воспоминаний и желания в глазах, если все это время он строил жизнь?

Семью.

Дыхание перехватило, комната словно накренилась. Кружка с кофе дрожала в руках, жидкость опасно подступала к краю. Конечно, я тоже строила свою жизнь, но у него была дочь.

Дочь от другой женщины.

Я попыталась представить его отцом, как он завязывает ей розовые кроссовки, собирает волосы в этот неряшливый хвост, вытирает варенье с уголков рта теми же мозолистыми пальцами, которыми когда-то водил по мне.

Этот образ полоснул по живому.