Взгляд скользнул по комнате и натолкнулся на раскрытый лекарский сундук, притулившийся между стеной кельи и кроватью. Он сливался цветом с сиротливым монастырским бытом и так органично сросся с окружением, что его просто забыли унести. И лекарь, к слову, был мертв.

Остатки моей порядочности требовали спуститься вниз и отдать чемоданчик драконирам. Спорю, такие вещи у них на учете. Но, пошарив по сусекам, я констатировала, что остатков этих было ничтожно мало.

Царственно окинув взглядом пустую комнату, я пошло запихала сундук под собственную кровать и прикрыла пучками редкой бахромы, свисающей с покрывала.

На этот раз в дверь постучали. И зашли только после того, как я хрипло сказала:

— Можете зайти.

Вошла уже знакомая мне женщина, приносившая мне ежедневно кашу и менявшая белье. Наверняка из жалости. Я уже успела немного понять местные порядки. Слуг тут не было, каждый сам себе менял белье, мыл пол, стирал платье и стоял в очереди на горячую воду.

— Вейр сказал, ты готовая работать, — сказала настороженно. После выдвинула вперед челюсть и поколебавшись добавила: — Эдит.

Я не сразу отреагировала. Я так и не сумела адаптироваться к новой жизни, и постоянно забывала собственное имя. Отец звал меня звездочкой, а Дан цветком, поэтому собственное имя я слышала разве что на балах. А когда вспомнила, не сразу поняла, почему такая реакция у моей негласной покровительницы.

Все дело было в статусах, которыми так кичился мир драконов. Вейрами называли высокорожденных драконов, способных к обороту в первородную ипостась, дерами — зажиточный ремесленный класс, обычно служивший вассалами высокородных домов и, наконец, веи — простолюдины, которым было не дано перекинуться даже во вторичную драконью форму.

Я волей императора была понижена от вейры до веи, а мою магию полностью забрали.

Вот поэтому у этой женщины — веи — такая реакция. Ей и хочется, и боязно обращаться ко мне по имени, словно к простолюдинке. Все-таки по рождению я одна из самых высокопоставленных вейр страны.

— Называй меня Диш, — сказала хрипло. — Это мое короткое имя.

— А я Третья, называй меня так, — голос у нее словно дрогнул. — Я здесь так давно, что имени не осталось.

Я промолчала, и вея бочком прошла в келью, осматривая изменения, произошедшие после посещения Дана. Довольно языком цокнула:

— Ну прям другое дело. А то лежала себе как мертвая. А туточки и платьев принесли, и белье хорошее, и даже лент для волос дали. Целых две штуки.

Огрубевшими пальцами она несмело погладила ленты — черную и голубую, и я предложила:

— Возьми себе голубую. Мне одной хватит.

Та, дрогнув, выронила ленты.

— Да как я посмею, атласные ленты-то. Где только достали этакие.

Мода при дворе диктовала заплетать волосы сразу двумя лентами. Но мы больше не при дворе, а я равнодушна к лентам.

— Бери, — сказала хмуро. — Зачем мне две ленты. Голова-то у меня одна.

Вея медленно моргнула, видимо, пытаясь осмыслить сказанное. Например, не издеваюсь ли я над ней.

Я не издевалась. Я просто хотела, чтобы голубая лента исчезла из моей комнаты.

Наше молчание разорвал короткий и формальный стук в дверь и резкий окрик:

— Подъем, девы! Завтрак ждать не будет!

Есть мне по-прежнему не хотелось, но увы, как врач, я прекрасно знала о связи мозга с желудком. Мне надо поесть. Выпить воды. А после сесть и крепко подумать.

В полном молчании мы спустились со второго такого же унылого этажа, как и вся моя комната, и влились в поток одинаковых нерд. Нердами здесь называли преступников, чьи приговоры были подтверждены и приведены в исполнение. Вчера я окончательно стала одной из них.

Черные платья, траурные платки, волосы, стянутые в пучки и косы, в глазах одинаковая смертельная тоска.

— Новеньких вчерась навезли, — коротко пояснила Третья. — Непривыкшие, вот и ревут.

Атмосфера за столом царила гнетущая. У большинства девиц глаза были на мокром месте, некоторые открыто ревели, вытирая глаза платком. Я их нисколько не осуждала. Я бы тоже поревела, да слезы кончились.

После завтрака нас собрали перед монастырем, выстроили в ряд, как новобранцев, а после загнали в повозки по двенадцать человек, хотя по-хорошему в каждую влезало только по десять.

В настоятельнице, жестко командующей нердами, чувствовалась экономическая жилка и страсть к математическому упорядочиванию.

Меня она упорядочила в последнюю повозку, и я была тринадцатой. Напоследок заглянула в повозку, впившись в меня черными мышиными глазками:

— Ты вея отныне, — сказала жестко. — К тебе не будет особого отношения. Работай во славу драконов, отмаливай свой грех, бывшая принцесса из клана Фанза, и ешь горький хлеб, политый слезами.

Судя по тому, что повозка еще стояла, а настоятельница еще смотрела, я должна была поделиться с ней ответной реакцией.

Я только плечами пожала.