Я лежал в постели, час за часом в плохо отапливаемом госпитале и смотрел, как приходит ночь, потом день, потом ночь, потом день, и ни одно время ночи или дня не казалось мне потерянным, потому что я не мог спать, а мог только откашливать комья окровавленной мокроты и слюны, которые поднимались из моих поврежденных легких как пузырчатые комковатые монстры, напоминая мне о разлагающейся плоти. Я лежал там и молился о смерти, потому что знал, что вся моя жизнь потеряна для меня, и что моя работа на войне больше не моя, и когда война кончится, если когда-нибудь кончится, я никогда не вернусь к цивилизованной жизни, чтобы продолжать ту же необходимую работу, которой занимался в военное время. Работу с детьми. Бедные дети. Их миллионы. Без родителей, без дома, вечно гонимые льдом и войной. Было ужасно их видеть. Маленькие обмороженные сироты, лишенные еды, крова или хорошей одежды, и никто не мог дать им ни еды, ни крова, ни хорошей одежды. Нечего было им предложить, кроме войны и холодной медленной смерти.

Сейчас детей было больше, чем взрослых, и взрослые были поглощены войной, а таких, как я, было всего несколько, чтобы помочь им. Один из немногих, кого удалось выделить для Детского корпуса армии. И теперь я никому не мог помочь, даже самому себе.

В полуразрушенном, разбомбленном госпитале рядом со мной на койке лежал старик с оторванной по локоть рукой и лицом, покрытым знакомыми следами обморожения, как у фронтовика. Он лежал, повернувшись ко мне, смотрел, но ничего не говорил. А ночью я оборачивался, и там были его глаза, освещенные ночной лампой или лунным светом, и этот их блеск бил в меня, и я представлял, что в них искры зажигательных бомб для плавления льда или раскаленное разрушение ракет и пуль. Днем солнечный свет обходил периметры его глаз как огневой бой, но ночь была хуже всего, потому что тогда они были самыми яркими и самыми странными.

Я думал, что должен ему что-то сказать, но никогда не мог заставить себя произнести слово, потому что слишком утопал в своиx страданияx и ждал смены дня на ночь, ночи на день, и думал о детях. Или я говорю себе это сейчас. Мысли мои были в основном обо мне и о том, как печально, что человек, вроде меня, родился во время войны и что ничего из того, что было во мне хорошего и великого, нельзя отдать миру.

Дети приходили мне на ум, но, должен признаться, я воспринимал их не столько как свою миссию в жизни, сколько как крест, который я нес на своей спине, когда, подобно Христу, карабкался к линии фронта. Тяжелые кресты, из-за которых я тяжело падал на землю, отдаваясь болью в легких, привели меня сюда, где я должен был умереть, в нескольких дюймах от дома.

- Почему ты тревожишься о себе? - спросил старик однажды утром.

Я повернулся и посмотрел на него, и глаза у него были такие же по-звериному яркими, как всегда, а на сморщенном лице не было никакого выражения.

- Я тревожусь за детей.

- Ах, - сказал он. - Дети. Твоя работа в Корпусе.

Я ничего не ответил, и он не сказал больше ни слова до середины ночи, когда я на мгновение провалился в сон, потому что весь мой сон был мгновенным, и открыл глаза на свет лампы и холодный госпитальный воздух. Я вытащил салфетку из коробки у кровати и откашлял в нее кровь.

- Тебе становится лучше, - сказал он.

- Я умираю, - ответил я.

- Нет. Тебе становится лучше. Ты почти не кашляешь. Tы стал дольше спать. Раньше ты кашлял всю ночь.

- Вы, полагаю, доктор?

- Нет, но я солдат. Или был. Теперь я бесполезный старик без руки.

- В прежние времена человека вашего возраста отправили бы на пенсию или за стол. Не на передовую.

- Полагаю, ты прав. Но сейчас не те времена. И мне все равно конец из-за руки.

- A мне конец из-за моей раны.

- Легкие заживают быстрее всего. С тобой покончено, только если ты слишком ожесточен, чтобы исцелиться. Быть старым и озлобленным - нормально. Это облегчает переход на ту сторону. Быть молодым и озлобленным - глупо.

- Откуда вы так много обо мне знаете?

- Я слушаю медсестер, слушаю тебя и наблюдаю.

- Вам больше нечем заняться, кроме как лезть в мои дела?

- Нет.

- Оставьте меня в покое.

- Я бы оставил, если бы мог, но я старик, и все равно не проживу долго, раненый или нет. У меня боли старости, нет семьи и ничего, что я мог бы делать, если уйду отсюда. Все, что я знаю, - жизнь солдата. А ты поправишься, если поверишь, что поправишься. Теперь все зависит от тебя.

- Так вы доктор? 

- Старый солдат повидал раны и болезни, и он знает человека, который может выздороветь, если захочет. Трус умрет. Кто ты?

Я не ответил, и он не повторил вопрос. Я повернулся к нему спиной, уснул, а позже ночью услышал, как он зовет меня.

- Молодой человек.

Я лежал и слушал, но не шевелился.