И хотя её слова пренебрежительные, та маленькая улыбка возвращается. Затем в комнате просто… наступает тишина. Происходит невысказанный сдвиг, будто мы что-то провернули — прогуляли школу или угнали родительскую машину. Я отвечаю на её улыбку, любуясь тем, как её длинные изящные пальцы гладят перья Берни Бёрда.

— Берни, кстати, играет в любимчики, — говорит она.

— Правда?

— Он может быть злым, пока не узнает тебя.

— Разве ты не управляешь тем, что он говорит?

— Абсолютно нет, — говорит она. — У него свой ум.

Беверли, возможно, один из самых интересных людей, которых я когда-либо встречал.

— Итак, — говорит она. — Как долго нам прятаться от папарацци?

Я почти забыл об этом. Тот парень в ресторане кажется теперь таким незначительным.

Я уезжаю из города. Я еду куда-то новое — куда-то уединённое — где смогу писать, исследовать и быть со своей дочерью.

Мурашки бегут по предплечьям. Я сжимаю кулаки крепче.

Беверли нужно узнать об Аве раньше, чем позже. По-хорошему, мне сначала следует взять с неё подписку о неразглашении, но Беверли не кажется тем типом, кому нужна такая бумажка. Джимми убьёт меня за игнорирование документов, но Джимми всё равно не будет рядом следующие несколько недель — или месяцев, кто знает, — чтобы меня отчитывать.

— Ты должна кое-что знать, — говорю я.

— О папарацци?

— Нет, обо мне.

— Хорошо… — говорит она, и её тон становится скептическим.

— Когда я поеду, я буду не один.

Её губы опускаются в хмурую гримасу.

— Ты с кем-то встречаешься, — констатирует она так безапелляционно, что одна только эта мысль заставляет моё сердце упасть.

— У меня есть дочь.

Её голова дёргается назад, будто фраза врезалась в неё.

— О, — всё, что я слышу. Эти светлые ресницы хлопают; затем она щурится. — Погоди, ты отец?

— Никто не знает. — Я спрыгиваю со стойки и делаю осторожный шаг вперёд. — Никто, Беверли. — Я не пропускаю лёгкую дрожь в её плечах, когда я произношу её имя, приближаясь почти нависая над ней. Может, я её пугаю, поэтому я останавливаюсь на полпути. — Моя дочь для меня весь мир. И ты никому не можешь сказать, понимаешь?

— Я бы никогда, — просто говорит она.

— Я знаю. — Я не знаю, но у меня есть предчувствие.

Мы с Авой ещё ни разу не встречали кого-то новенького вместе с тех пор, как она приехала в Лос-Анджелес год назад. Ава всегда с няней. Никогда — Ава и Гриффин Харви. Так не может быть никогда. Так что это — это признание — закаляет мои нервы и превращает каждую проходящую секунду в раскалённый софит над моей головой.

Я принял неверное решение?

Робин была бы расстроена?

Беверли снова сосредотачивается на мне. Её зелёные глаза всегда ищут. Мне не нравится, как она похожа на хирурга со скальпелем, разрезающего меня, чтобы добраться до моей сути.

Она встаёт, и её рука тянется к моей.

— Обещаю, я сохраню это в тайне. Давай пожмём на этом руки.

Её глаза тверды, и это, возможно, самый серьёзный её вид за всё время.

Я протягиваю руку, чтобы сжать её ладонь в своей. Кончики её пальцев более шершавые, чем я ожидал, когда она энергично пожимает мою руку.

— Обещаю, — повторяет она.

Не думая, я киваю и говорю именно то, что она уже говорила мне:

— Ладно.

Ладно, я тебе верю.

Я тебе доверяю.

— И спасибо, — добавляю я, и, возможно, я держу её руку слишком долго — или, может, она, — потому что внезапно мы оба опускаем руки одновременно.

Она наконец улыбается, и я отвечаю на улыбку.

— Итак, — говорю я. — Расскажи, куда я еду в отпуск.

— Элк-Гроув, Северная Каролина. Столица блинов мира.

— Правда?

— Нет.

— Отлично.

Глава 7 Столица блинов мира Беверли

Ветер хлещет по лицу, пока я жду снаружи аэропорта Эшвилл с чашкой свежего кофе в руке и январским морозом на носу. Это резкий контраст — от тёплой калифорнийской зимы к ледяным укусам ветра в северокаролинском Новом году. То, что было погодой для лёгкой куртки, теперь — погода для толстого искусственного меха, свисающего до колен.

Краткий, пронзительный гудок привлекает моё внимание к минивэну в конце полосы для встреч у аэропорта. Сквозь запотевшее ветровое стекло мне ухмыляется бородатое лицо отца. Я отвечаю на улыбку, чувствуя себя снова ребёнком, когда поспешно направляюсь к нему, брелоки на рюкзаке звенят о молнию, а два огромных чемодана в замёрзших ладонях подпрыгивают на тротуаре.

Он открывает дверь со стороны водителя, обходит машину спереди и притягивает меня в крепкие объятия.

— Привет, сладкая. — В его словах слышен тот знакомый протяжный говор, приглушённый в моих волосах. Он сжимает мои плечи. — Дай-ка на тебя посмотрю. Ах. Красавица, как всегда. — Он вздыхает с притворным разочарованием. — Но всё ещё не загорелая. И что это калифорнийское солнце тебе дало?