И это была еще самая скромная моя оценка. Сто триллионов миль – всего около двадцати световых лет. А двадцать световых лет по сравнению с расстояниями между звездами – сущий пустяк. Известны звезды, удаленные от нас на триста тысяч световых лет, а некоторые едва различимые туманные пятнышки туманностей находятся на расстоянии не меньше миллиона световых лет.

И столь велико было его влияние на меня за эти несколько коротких дней, что, я знаю, я всегда буду думать о нем как о друге, которого узнал ближе, чем любого друга на Земле. Казалось, даже время на миг замирало ради него. Впрочем, время нужно лишь тем, кто жив.

Существо указало на себя, и его губы, казалось, принялись снова и снова произносить имя: «Тог Блаата». Смысл этого действия не допускал никаких сомнений. Он хотел, чтобы те, кому хватит разума перехватить посылаемые им радиотелевизионные волны, непременно узнали его имя.

Повторив эту пантомиму раз десять или двадцать, Тог Блаата повернулся и пошёл – вернее, поплыл – к двери в дальнем конце узкой комнаты. Вскоре он вернулся, неся в руках доску для рисования, закреплённую на подставке. Он установил её так, чтобы я видел её под удобным углом, даже когда он сам стоял перед ней.

Взяв мел, он принялся рисовать. Сперва сделал несколько предварительных набросков, которые стирал, не успев закончить. Затем нарисовал несколько деревьев – во всяком случае, мне показалось, что это были деревья, хотя ничего подобного на Земле я никогда не видел. После этого он изобразил животных, каких мне прежде не доводилось встречать, а некоторых из которых, я надеюсь, никогда и не встречу. Он также нарисовал существ своей расы, сидящих на спинах вьючных животных, обитавших в его мире.

Он внезапно вышел из комнаты и вернулся со стопкой бумаг в руках. Он стал показывать листы по одному. Это были изображения (как мне показалось, фотографии) зданий, построенных из самых разных материалов: камня, металла и дерева. Преобладающим материалом, по-видимому, был металл – тусклый, серый, совершенно лишённый блеска. Некоторые здания представляли собой простые коробки с прямыми углами, но среди них попадались и поистине великолепные произведения искусства.

Показав примерно половину фотографий, он отложил остальные и снова взялся за рисунки. Теперь он изображал мужчин и женщин своей расы во всевозможных одеяниях, которые те носили с самых первых дней своей цивилизации. Вероятно, история одежды в его мире развивалась примерно так же, как на Земле. Первых представителей своего народа он нарисовал обнажёнными, следующих – в звериных шкурах, наброшенных на тело. Так, шаг за шагом, сквозь череду всевозможных перемен, их одежда переходила от простых форм к сложным, а затем вновь становилась проще. В тот момент, когда он транслировал свое послание, на нем была роскошная тога – точь-в-точь такая, какие носили знатные древние римляне.

Он был замечательным художником. Его рисунки служили ему не хуже, чем послужил бы собственный язык, если бы я понимал его речь и стоял рядом с ним. Почти невозможно было поверить, что нас разделяет такая бездна пространства и времени. Он был живым, настоящим и располагающим к себе. Если бы он пользовался звуковыми волнами – то есть попытался передать свои мысли без помощи изображений, – всё это обернулось бы лишь бессмысленным шумом, пронзающим эфир. Изображения были единственным способом, с помощью которого он мог донести свои идеи сквозь бескрайние просторы космоса с какой-либо степенью осмысленности.

Всякий раз, закончив очередной рисунок, он поворачивался и произносил название изображенного, шевеля губами, как человек в котельном цехе или в любом другом месте, где из-за шума невозможно быть услышанным.

Он снова принялся рисовать, но теперь изображал уже не какие-то новые виды существ или предметов, а важные сцены из своей жизни. Он рисовал свои надежды и страхи, то, что любил, и то, что ненавидел. Он обнажал душу перед каждым, кто мог его видеть. И я смотрел, не веря своим глазам, как на крошечном экране моего телевизионного приемника разворачивается его почти невероятная история.

Теперь я понял: изображения – единственное средство, с помощью которого обитатели одного мира могут надеяться хоть как-то объясниться с обитателями другого. Пытаться общаться иначе – чистейшая нелепость, напрасная трата времени и сил. К тому же кто знает, не пытались ли другие существа уже многие века установить связь с жителями Земли именно таким способом? Быть может, это и есть общепринятый во Вселенной способ общения между мирами.

И все же мне было безумно интересно, что он чувствовал, разыгрывая самые тяжелые, самые драматические эпизоды своей истории. Он напоминал актера на сцене. Но какая у него была аудитория! Раскинувшаяся от одного края Млечного Пути до другого! Не имеющая границ как в пространстве, так и во времени! Радиоволны, отправленные им в эфир, будут распространяться вечно – летя всё дальше и дальше сквозь жуткую, завораживающую бездну космоса.