Латинское пение стало еще громче, когда чудовище сделало еще один шаг вглубь часовни.

- Гарри -

- У тебя есть ко мне вопрос, ублюдок? - сказал Гарри, когда чудовище шагнуло вперед.

Оно посмотрело ему в глаза и зарычало глубоко в горле. Его пылающие глаза пульсировали в такт ритму латинского песнопения, которое эхом разносилось по всей часовне, словно хор поднял голоса в унисон:

- Váde sátana, invéntor et magíster ómnis falláciae, hóstis humánae salútis. Da lócum Chrísto, in quo níhil invenísti de opéribus tuis; da lócum Ecclésia Uni, Sanctae, Cathólicae, et Apostólicae, quam Chrístus ípse acquisívit sangvine suo.

Зверь снова зарычал и, казалось, замер на пороге. Он был больше, чем в последний раз, когда Гарри его видел: его плечи почти касались верха дверной коробки, а глаза находились на одном уровне с глазами Гарри, хотя голова была опущена. С нижней челюсти свисала тягучая слюна, а зловоние застряло у Гарри в горле, угрожая вызвать рвотный рефлекс. Все его инстинкты подсказывали ему бежать.

Но в церковном зале они бежали. И посмотри, к чему это их привело.

Гарри остался на месте, посмотрел Черному Шаку в глаза и сделал самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать в жизни.

Он улыбнулся.

- Я задал тебе вопрос, ублюдок, - сказал он. - Тебе есть что мне сказать?

Зверь продолжал пристально смотреть на него, и Гарри вдруг понял, почему его взгляд казался ему таким знакомым: это было точно так же, как когда он стоял лицом к лицу со своим старым бараном на верхнем поле, когда тот пытался показать ему, кто здесь главный.

Улыбка Гарри перешла в громкий хохот.

- Ты хочешь знать, Пастух ли я? Да, я, блядь, Пастух!

Зверь завыл. Это не звучало устрашающе; в этом вое слышалась какая-то боль.

Латинское пение наполнило воздух; казалось, будто все солдаты, а также Дженни и Дэйв, подняли голоса, чтобы присоединиться к нему. Казалось, что часовня была полна людей:

- Humiliáre sub poténti mánu Dei; contremísce et éffuge, invocáto a nóbis sáncto et terríbili nominé Jésu, quem ínferi trémunt, cui Virtútes caelórum et Potestátes et Dominatiónes subjéctae sunt, quem Chérubim et Séraphim indeféssis vócibus láudant, dicéntes.

В воздухе потрескивали синие разряды статического электричества. Стены и пол часовни вибрировали в такт песнопению. Гарри топал ногами в унисон.

Зверь завыл, сделал шаг вперед, а затем остановился, словно растерявшись. Гарри понял, что может видеть дверной проем сквозь него; он становился все тоньше, все более неосязаемым.

- Ты меня слышал, ублюдок? - крикнул Гарри. - Теперь я здесь, блядь, Пастух, и ты будешь делать то, что тебе, блядь, скажут!

Зверь поднял голову и завыл долго и громко.

Гарри рассмеялся и сделал шаг вперед.

- С этого момента, когда я скажу тебе отвалить, ты будешь отваливать.

Красные глаза побледнели, утратив свой блеск. Кульминация латинского песнопения прогремела по всей церкви:

- Adjurámus te per Déum vívum, per Déum vérum, per Déum sánctum.

- Еще раз! - услышал Гарри крик Вигго.

- Adjurámus te per Déum vívum, per Déum vérum, per Déum sánctum.

Зверь теперь выглядел почти призрачно, а глаза, некогда красные, были похожи на черные ямы.

Гарри шагнул вперед.

Зверь отступил на шаг назад.

Латинский текст гремел, словно раскатистый барабанный бой, заставляя стены часовни дрожать:

- Adjurámus te per Déum vívum, per Déum vérum, per Déum sánctum.

Гарри подошел ближе, оказавшись нос к носу с Черным Шаком.

- А теперь вали на хрен. И не возвращайся, пока я не скажу. Теперь здесь я - Пастух.

В этот момент раздался последний раскат грома, на мгновение ослепивший Гарри. Когда он снова посмотрел, в дверном проеме не было ничего, кроме дождя и ветра.

Дождь, казалось, стихал.

В капелле воцарилась тишина, и Вигго вышел вперед.

- Что только что произошло? - спросил солдат.

- Он свалил, - ответил Гарри.

- Даффилд -

Окончательный конец наступил на следующий день. Утро принесло с собой перерыв в буре. Дождь прекратился, ветер стих, вышло солнце, и начали прибывать спасательные вертолеты; слишком мало, слишком поздно.

В первом вертолете был пожилой мужчина; Даффилд сразу узнал Джорджа и отвел его в сторону, чтобы сообщить новость.

- Она умерла? - спросил старик, и в его глазах снова заблестели слезы.

- Да. Но все прошло быстро. Она не страдала.

- Расскажи мне. Но сначала мне нужно пивка-другого.

Джордж выслушал всю историю за пивом, а потом настоял на том, чтобы увидеть Элеонору в последний раз. Даффилд пошел с ним, но остался в соседней комнате, пока пожилая пара прощалась навсегда. Когда они уходили, у старика снова на глазах навернулись слезы, а в руке он держал что-то.

- Это письмо, - сказал он. - Оно было у нее в рукаве. Оно адресовано фермеру, Гарри.