Она поворачивается ко мне своей стороной с искалеченным рогом и читает по моему лицу, как научилась за пятнадцать лет.

— Нет. Что бы ты ни задумал — нет.

— Флагман не сможет стрелять, если будет истекать кровью изнутри. Их пушки замолкнут, как только их собственные палубы превратятся в зону бедствия. — Я смотрю на тактическую панель, на шесть кораблей и на тот единственный, что мне нужен. — Я проникну на борт и создам ситуацию, которую будет слишком дорого игнорировать. Это единственный способ выиграть время для отступления.

— Создашь ситуацию? — сухо уточняет Ваша. — Ты хочешь сказать — в одиночку?

— Именно. Я не стану жертвовать ни одним из наших сверх того, что требует арифметика, а сейчас она требует одного.

Впервые это действительно так, и впервые этот «один» — я; и я обнаруживаю, что могу принять эту цену, не дрогнув, хотя на кону стоит моя собственная жизнь.

Услышав всё с поста передатчика, Алтея быстрым шагом подходит ко мне и сжимает кулак на ремне моей разгрузки — не для того, чтобы остановить, а чтобы убедиться в моём решении.

— Ты вернёшься, — тихо и яростно говорит она; метки связи по-прежнему свежи на нашей коже. — Не для того я выжила в потоке и рухнувшем городе, чтобы похоронить тебя в последний час. Что бы ты там ни собирался сделать — делай быстро, возвращайся домой и закончи то, что мы начали.

— Я намерен это сделать, — обещаю я, прижимаясь лбом к её лбу всего на один вдох, чувствуя, как связь ярко и ровно пульсирует между нами. — Теперь у меня есть будущее. Я не собираюсь погибать в прошлом.

Затем я отпускаю Тею, потому что Ваша уже ведёт наш корабль вплотную к борту флагмана, и я пересекаю пустоту между кораблями сквозь вакуум и огневые лучи — в одиночку, потому что некоторые долги капитан не перепоручает, и потому что единственный способ помешать флагману убивать мой экипаж — оказаться внутри него и стать проблемой поинтереснее.

Кэйлис пробивает мне дыру в их корпусе последним подрывным зарядом, и я врываюсь внутрь так же, как проходил сквозь группы абордажников, — только на этот раз не сдерживаюсь: на «Пустом уделе» больше нет никого, перед кем мне нужно осторожничать, и женщина, научившая меня, что я нечто большее, чем просто оружие, заодно, сама того не ведая, научила меня, когда именно стоит им стать.

Команда Даксиры — наёмники, а не её сторонники, и наёмники поступают разумно, когда Жнец вскрывает их коридор, как консервную банку: они убираются с дороги. Я позволяю им. Они не моя цель.

Те, кто не отступают, показывают остальным, почему стоит это делать. Я прохожу сквозь передовой отряд Даксиры, как буря сквозь забор, — не с яростью (ярость громка и медлительна), а с той холодной расчётливостью, что три столетия выживания вложили в мои руки. Я не испытываю удовольствия, но и времени на это не трачу. Где-то позади меня «Пустой удел» спасает жизнь моему клану, выигрывая секунду за секундой, и каждый вдох, что я трачу в этом коридоре, — это вдох, который Ваше придётся оплатить ценой наших гибнущих орудий.

А потом я добираюсь до рабочих отсеков и замедляюсь, потому что не был к этому готов.

Они в цепях. Гребцы Даксиры, её грузчики и разнорабочие — все они прикованы к своим постам дешёвыми ограничителями, какие картели ставят на должников, и брошены здесь, когда бой принял такой оборот. Они — расходный материал, такой же, каким, как мне всегда говорили, был мой собственный народ. Большинство из них вжимаются в стены, глядя на серое чудовище, только что разорвавшее их охрану. Некоторые — нет. Некоторые смотрят на меня с тем пустым, измождённым узнаванием людей, которые уже встречали все виды монстров и теперь просто ждут, чтобы понять, к какому виду отношусь я.

Я ломаю ближайший ошейник голыми руками. Затем следующий.

— Спасательные капсулы в заднем отсеке, — сообщаю я им на торговом языке. — Идите. Никто вас не остановит. На моём корабле вы будете свободны и никому ничего не должны.

Они смотрят на меня с недоумением. Затем одна из них — пожилая женщина с клеймом на запястье, старше, чем мой капитанский стаж, — касается сломанного ошейника у себя на шее, коротко кивает мне один раз, как воин воину, и начинает подталкивать остальных к капсулам. Я прячу этот кивок в ту часть моей души, которая, согласно философии Даксиры, должна оставаться пустой, и несу с собой до самого командного мостика. Я следую за командными сигналами, срываю дверь с петель и вижу Даксиру, которая стоит, вытянувшись в струнку, в центре своего гибнущего превосходства, держа одну руку на консоли управления. Её искусственный глаз непрерывно пересчитывает варианты, но не находит ни одного, при котором она остаётся в живых.

— Здесь нет ничего, что стоило бы твоего времени, — надменно произносит она. — Архив уже передан. Моя смерть ничего не изменит. Под всей этой театральностью ты — практичное существо и не тратишь усилия впустую.