Стоя там, с её рукой в своей ладони, и слушая, как мёртвый мир поёт голосами живых, я позволяю себе поверить, что счастье может быть тем, что мне позволено сохранить. После целой жизни, проведённой в отрицании этой мысли, она не кажется мне слабостью. Она кажется самым храбрым решением, которое я когда-либо принимал.

Глава 39 Алтея

В нашей каюте теперь есть окно.

Какая-то нелепая деталь почему-то ломает меня сильнее, чем сама церемония. Пока мы были заняты тем, что пытались не умереть, экипаж восстановил для нас участок старой обшивки «Ишани» и вставил настоящий иллюминатор. И теперь на этом корабле, который больше не умирает, есть место, где я могу лежать в темноте и смотреть на звёзды, а не на дверь. Всю жизнь я смотрела на двери. Потребовалось три ночи, чтобы перестать это делать, и Сарен ни разу не поторопил меня.

Сегодня ночью никто за нами не охотится. Это самая странная роскошь, которая у меня когда-либо была. Ни флота на хвосте, ни награды за мою голову, ни фитиля, подожжённого кем-то, кто решил, что я — «расходный материал». Только «Пустой удел», мирно дрейфующий в чистом космосе — дольше, чем я могу припомнить, — спящий неподалёку клан, звёзды в иллюминаторе и рядом — он.

— Ты смотришь на меня так, будто ждёшь, что меня у тебя отберут, — улыбается Сарен. Он вытягивается во всю длину нашей койки, из-за чего большая часть его тела свисает с края, и лениво выводит узоры пальцами на моей обнажённой спине. Метка связи на ключице серебрится в свете звёзд. — Этого не случится. Не сегодня. Сегодня нам не нужно ни от кого спасаться. Есть только мы, и у нас есть всё то время, которое, как мы думали, нам никогда не достанется.

— Я не знаю, как это — «не нужно спасаться», — признаюсь я. — У меня никогда не было ночи, когда не нужно было выживать.

— Тогда мы этому научимся.

Сарен наваливается на меня — медленно, бережно и в то же время без осторожности, и в этом нет ни отчаяния, ни предательства, ни надвигающегося на нас флота. Только мужчина, решивший не торопиться, потому что впервые в жизни у нас действительно есть время.

— Позволь мне научить тебя тому, чему Пустоши никогда не могли научить.

И он учит. Это совсем не похоже на ту ночь в обсерватории, где мы были двумя изголодавшимися людьми, влюблёнными друг в друга; не похоже и на ночь перед мёртвой зоной, полную притязаний, обладания и ужаса потери. Сейчас мы не торопимся. Это мужчина, поклоняющийся своей женщине перед окном, полным звёзд, когда нам обоим совершенно некуда спешить.

Сарен раздевает меня так, будто у него впереди — целая жизнь, и он намерен использовать каждую минуту. И он использует: его губы очерчивают серебристую метку на моей ключице и спускаются ниже, изучая меня заново, словно впереди всегда будет время на это изучение, пока я не рассыпаюсь под его руками, вцепившись пальцами в простыни, с криком в горле, который даже не узнаю как свой.

Когда он наконец входит в меня — медленно, глубоко и сокрушительно, — я обвиваю его руками и отвечаю на каждый его неторопливый толчок. Связь между нами течёт ровным, ярким потоком, и ни в нём, ни во мне не остаётся ни одной двери, чтобы удержать её. Я любуюсь его лицом в свете звёзд, костяными выступами, которые когда-то казались мне грозными, а теперь стали родными, и алыми глазами, прикованными к моим, словно я — единственная неподвижная точка во всей вращающейся галактике. И когда я распадаюсь на атомы во второй раз, я уношу с собой его имя, а он следует за мной, шепча древние слова, и моим именем как клятвой на губах. И на один идеальный, невесомый миг во всей Вселенной действительно не остаётся ничего, от чего нужно спасаться. Только это. Только он. Только абсурдная, незаслуженная, выстраданная роскошь быть желанной тем, кто планирует желать меня и дальше, в будущем, в которое мы оба перестали верить, но всё равно построили.

После мы лежим, переплетясь телами, в тепле и покое. Сарен притягивает меня к своей груди, а я провожу пальцами по именам, вырезанным на его рогах, и по гладкому месту под ними, где теперь «живёт» Томас — мои и его мёртвые рядом.

— Мне сегодня кое-что подарили, — сообщаю я ему. — Перед церемонией. Экипаж. Резные жетоны — знаки родства, как назвал их Кэйлис. Почти от каждого, кто есть на борту. — Мой голос срывается, как это бывает, когда я не могу его сдержать. — Двадцать восемь лет, Сарен. Двадцать восемь лет я была вещью, которую используют и бросают, а потом я тайком пробираюсь на корабль мародёров, чтобы сбежать с планеты, и вместо этого получаю… Семью. Окно. Тебя. Я не знала, что мне позволено хотеть чего-то из этого. Я так долго просто выживала, что забыла, что у жизни должен быть какой-то смысл.

— Смысл есть, — шепчет он мне в волосы. — Я тоже забыл о нём за три сотни лет скорби моего народа. Ты вошла в нашу «гробницу» и напомнила нам. — Его объятия становятся крепче. — Смысл всегда был в этом. Нам просто нужно было дожить до того момента, когда нам об этом скажут.