Этой ночью я брожу по кораблю, и он больше не ощущается местом, где я прячусь. Он ощущается как место, где я своя, среди тех, за кого я готова проливать кровь, среди стен, на которых рядом с именами мёртвых Жнецов теперь вырезано имя моего брата, а их капитан смотрит на меня так, будто я — будущее, а не опасность. Я поднялась на борт, чтобы сбежать с планеты на один прыжок. Я осталась ради жизни, о которой даже не смела мечтать.

Я считаю это место своим домом. Уже давно. Просто до этого момента не решалась сказать это так, чтобы услышать собственный голос.

Глава 38 Сарен

Элсин сам помогает мне одеться — больше никто на борту не помнит, как это делается, — и его слабеющие руки уверенно справляются со старыми застёжками, куда увереннее, чем в последние месяцы.

— Ты дрожишь, — мягко замечает он.

— За эту неделю я взял на абордаж флагман, прошёл сквозь вакуум и сражался с целым флотом на умирающем корабле, — отвечаю я. — Я не дрожу.

— Дрожишь. — Он расправляет церемониальную портупею — собранную из обрывков, разномастную, лучшую из того, что мы смогли наскрести в трюме рейдеров, и каким-то образом именно поэтому идеально подходящую. — Ладно. Мужчина должен дрожать, прежде чем объявить о своём союзе перед лицом клана. Это значит, что он осознаёт, сколь велика клятва, которую даёт. — Он отступает на шаг, чтобы оглядеть меня, и в его подёрнутых дымкой глазах светится доброта. — Ты боишься, что подведёшь её. Я вижу это. Ты боишься этого с той самой минуты на мостике.

— Каждое имя, что я вырезал, — это кто-то, кого я не сумел уберечь. — Слова звучат тише, чем мне хотелось бы. — Какое право я имею обещать ей будущее, если будущее — это единственное, что я так и не смог дать никому из тех, кто мне доверился?

Элсин какое-то время молчит, а потом говорит:

— Любовь — это не обещание, что никто не умрёт, Сарен. Иначе мы все были бы лжецами. Любовь — это решение остаться, видя всё как есть и понимая, чего это стоит. Ты всю жизнь верил, что потребность в ком-то — это слабость, которую галактика использует против тебя. Я стар, мой свет почти погас, но я скажу тебе последнюю истину, которую знаю: народ, разучившийся нуждаться друг в друге, уже мёртв. Он просто ещё не оформил бумаги. Ты не делаешь нас слабыми, любя её у нас на глазах. Ты показываешь нам, как снова стать единым кланом. Это не поступок человека, который подводит свой народ. Это единственное, что его когда-либо спасало.

И вот я поднимаюсь в длинный трюм, где ждёт меня весь клан: и экипаж, и спасённые, и освобождённые. Они толпятся среди резных стен, в чаше с маслом горит огонь, а рядом со старыми именами уже вырезаны новые. Алтея стоит в самом центре, в своём собственном «наряде» из обрывков — потрёпанном, дерзком и прекрасном. Она не боится, а я боюсь — и именно так и должно быть.

Церемонию ведёт Ваша, потому что она старейшая по клановой крови на борту, и никто не посмеет даже заикнуться о другом. Она извлекла этот церемониальный обряд из трёх столетий забвения и полузабытых учений и исполняет его сурово и уверенно; а когда её голос срывается на древних словах, никто не делает вид, что заметил.

Здесь и те, кого спасли: бывшие рабы Даксиры, наёмники, решившие остаться, девчонка-пилот с орудийной капсулы, с распахнутыми от удивления глазами взирающая на нас с задних рядов. Все они влились в клан, которого ещё сезон назад не существовало, и теперь становятся свидетелями обряда, который никто из ныне живущих не видел. Свет масляной лампы скользит по резным стенам, по именам мёртвых и вырезанным рядом именам живых, и вся тяжесть истории моего народа словно оживает, наблюдая, как двое из нас не дают тьме оставить за собой последнее слово.

Я называю Тею своей по древнему обычаю — это публичная часть ритуала, признание кланом; та часть, которую мы не могли провести накануне битвы, потому что она требует присутствия всего народа, а народ сначала должен был ответить на угрозу флота. Тот тайный союз, что мы заключили той ночью наедине, — клятва, начертанная пергаментом вдоль её ключицы, там, где впервые зазвучала наша связь, — сегодня обретает завершение при свете дня, перед свидетелями. Именно так, как, согласно древним архивам, этот обряд и должен исполняться: не присвоение женщины мужчиной, как переврали смысл искажённые временем века, а в своей первозданной, истинной форме. Избранница, названная перед кланом и вплетённая в него, объявляется родной в присутствии каждой души, которая отныне разделит с ней её ношу.

Я произношу слова на языке мира, которого больше не существует, клан вторит мне, словно прилив; я касаюсь серебристой метки Теи, которую начертал на ней в ту ночь, она касается той, что начертала на мне — личная клятва, вознесённая теперь в то, что весь народ поможет нести. И когда я называю её перед всеми — спутница, равная, родная, моя, потому что она сама так выбрала, а не потому что так решила судьба или закон, — десятки голосов, человеческих и Жнецов, подхватывают песню, которую я слышал только в записи. Она наполняет трюм и не звучит как скорбный плач.

Она звучит как начало.