Это звёздный шквал — вихрь из заряженного газа и обломков размером с луну; он испускает радиацию, ослепляющую датчики, и молнии, способные испепелить корпус корабля насквозь, начиная с обшивки. Сарен ведёт нас туда так, как входят в горящее здание, чтобы оторваться от преследователей: намеренно, и только потому, что альтернатива — наихудший вариант.

Корабль начинает понемногу разваливаться на части изнутри, и эти мелкие поломки в сумме дают большую беду. Свет мигает. На две палубы ниже выходит из строя магистраль системы охлаждения. А затем корпус реактора выдаёт сигнал тревоги, от которого меня бросает в дрожь: я целый месяц слышу, как Кэйлис проклинает этот звук.

— Нарушение герметичности, кормовой уплотнитель! — кричит он, уже срываясь с места. — Если уплотнитель сорвёт, мы потеряем реакторный отсек! А может, и весь корабль…

Я бегу следом. Никто не просит, но я бегу. Пробоина — тонкая, как волос, трещина в древнем сварном шве, из которой сочится нечто такое, от чего воздух начинает отдавать жжёной спичкой. Ручной зажим требует участия двоих, а места там — только на одного. Мы втискиваемся внутрь плечом к плечу: я придерживаю уплотнительную пластину, пока Кэйлис затягивает болты. Шторм сотрясает корпус, свет гаснет, и мы заканчиваем работу в полной темноте, на ощупь — наши руки движутся вместе, — пока вой сирены не сменяется глухим гулом, а воздух не перестаёт отдавать мертвечиной.

— Готово, — выдыхает Кэйлис. — Тея, мы справились.

И тут коридор заливает аварийная пена из лопнувшей трубы выше по отсеку, связь обрывается, и на несколько минут остальной экипаж корабля остаётся в неведении, выбрались ли те двое, что спустились в реакторный отсек, или нет.

Когда я, вся в пене и дрожа от холода, вываливаюсь в коридор, там уже стоит Сарен.

Я никогда не видела, чтобы его лицо выражало нечто подобное. Капитана просто нет. Остался лишь кто-то ранимый и очень юный — существо, которому сказали, что тот, кого он любит, мёртв, и которое где-то в глубине души уже начало с этим смиряться. Сарен преодолевает разделяющее нас расстояние в два шага, отрывает меня от пола и прижимает к себе. Ему всё равно, что вся дежурная смена стоит рядом, ему наплевать, что он выставляет напоказ единственную слабость, которую капитан-Жнец не может себе позволить, — он просто сжимает меня в объятиях так крепко, что после останутся синяки, прижимается губами к моим волосам и шепчет моё имя, словно проверяя, не забыл ли, как оно звучит.

Экипаж всё видит. Этого уже не развидеть.

За плечом Сарена я замечаю в конце коридора Терина. Он стоит неподвижно и смотрит, как его капитан теряет самообладание из-за какого-то человека. Я вижу, как он что-то прикидывает в уме — я уже видела этот взгляд раньше, — но в этот раз выражение его лица меняется, словно он подвёл итог и пришёл к какому-то тихому, окончательному выводу, и мне это совсем не нравится.

Глава 18 Сарен

— Ты не спишь? — Элсин, как обычно, в своей манере задаёт вопрос, на который и так знает ответ.

Я в медицинском отсеке, потому что здесь нет Теи, а находиться там, где её нет, — это единственная форма самодисциплины, что у меня осталась.

— Я сплю, когда Тея рядом. Не сплю, когда её нет. Понимай как хочешь.

— Я пойму это как истину, — пожимает плечами Элсин, откладывая ступку с мазью. — Разлука начинает сказываться на тебе физически. Ты чувствуешь это: боль, когда она всего в двух палубах от тебя, то, как твоё внимание тянется к ней, словно стрелка компаса. Это не слабость и не безумие. Это связь делает то, для чего и была создана: не даёт двоим истинным подвергать друг друга опасности из-за расстояния и невнимания. — Он впивается в меня своими слабеющими глазами. — А самое опасное — бороться с этим. Связь, принятая лишь наполовину, — худшее из двух зол: есть нужда, но нет ни капли стабильности. Ты застрял на полпути, Сарен, и именно это превращает тебя в того, кем ты боишься стать.

— В собственника, — горько усмехаюсь я. — Я впечатал контрабандиста в стену лишь за то, что он коснулся её руки.

— Тогда перестань морить эту связь голодом, накорми её, и увидишь, как клыки спрячутся обратно. — Элсин произносит это сухо, и я почти смеюсь, что удивляет нас обоих.

После я нахожу Алтею в камбузе и, вместо того чтобы держаться на почтительном расстоянии, сажусь напротив неё с миской той самой невкусной похлёбки, какую едят все, и мы делим трапезу, как двое самых обычных людей. И это самое пугающее из всего, что я делал за последние годы.

— Расскажи о чём-нибудь, чего ты хотела, — прошу я. — До того, как Армстронг научил тебя не хотеть.

Тея задумывается, а после отвечает:

— Дверь, которая запирается изнутри, — вот и всё. Вся моя мечта. Комната, которая принадлежит только мне, с замком, ключ от которого есть только у меня, — где никто не мог бы решать, что со мной делать, пока я сплю. — Она смотрит на похлёбку. — Глупая мечта.